ила игуменья вполголоса.
-- Кушали, матушка.
-- Давно легли?
-- Давно-с, только они не спали, должно быть.
-- Отчего?
-- Сестра Феоктиста все у них там сидела на кровати, только вот сейчас
выскочила.
-- Спасибо ей.
-- Все разговаривали с нею.
-- Молодые люди, поговорить хотят.
-- Да-с, все про мужа говорили.
-- Про какого мужа?
-- Про Феоктистинова.
-- Что ж они говорили?
-- Все Феоктиста рассказывала, как жила у своих в миру.
-- Ну?
-- А они, барышни, все слушали. Все про сны какие-то сказывала им, что
мужа видит.
-- Это ты слышала?
-- Как же-с!
-- Сходи-ко к ней, чтоб завтра, как встанет... пораньше б встала и
пришла ко мне.
-- Слушаю-с!
-- Давай умываться!
Послышались плески воды.
-- Лихаревская Аннушка заходила отдохнуть, -- говорила, подавая
умыться, белица.
-- Ну и что ж?
-- Барыня-то ихняя вернулась.
-- Вернулась?
-- Вернулась, говорит, и прямо мужу в ноги.
-- Ну?
-- Простил-с, говорит, во всем.
-- Дурак! -- как бы про себя заметила мать Агния и, сев на стул, начала
тщательно вытираться полотенцем.
-- А у матери Варсонофьи опять баталия была с этой с новой белицей, что
из дворянок, вот что мать-то отдала.
-- За что это?
-- Все дворянством своим кичится, стало быть. У вас, говорит, все
необразование, кляузы, говорит, наушничество. Такая ядовитая девушка, Бог с
ней совсем.
-- Верно, досадили ей.
-- Не знаю-с.
-- Варсонофия-то сама хороша. Вели-ка завтра этой белице за часами у
ранней на поклоны стать. Скажи, что я приказала без рассуждений.
-- Слушаю-с.
-- Давай чистить зубы.
Белица опять взошла на цыпочках в спальню и опять вышла.
-- Что это у тебя в той руке? -- спросила игуменья.
-- Сор какой-то... бумажку у печки какую-то подняла.
-- Покажи.
Белица подала окурочек тоненькой папироски, засунутый девушками в
печку.
-- Откуда это?
-- Барышни, верно, курили.
-- Не забудь, чтоб рано была у меня Феоктиста.
-- Слушаю-с.
Игуменья положила окурочек папиросы в карман своей ряски.
-- А Никита был здесь?
-- Как же-с.
-- Я его и видеть не успела. А ты сказала казначее, чтоб отправила
Татьяне на почту, что я приказала?
-- Виновата, запомнила-с, завтра скажу. Плохо ей, Татьяне-то бедной.
Мужа-то ее теперь в пожарную команду перевели; все одна, недостатки,
говорит, страшные терпит.
-- Бедная женщина.
-- Да-с. На вас, говорит, только и надеется. Грех, говорит, будет
барышне: я им всей душой служила, а они и забыли. Таково-то, говорит,
господское сердце.
-- Врешь.
-- Право, Никитушка сказывал, что очень обижается.
-- Врешь, говорю тебе. -- К брату давно поехали дать знать, что барышни
прибыли?
-- Перед вторым звоном Борис поехал.
-- Отчего так долго собирался?
-- Седло, говорит, никуда не годится, никакой, говорит, сбруи нет. Под
бабьим начальством жить -- лучше, говорит, камни ворочать. На весь житный
двор зевал.
-- Его уж давно пора со двора долой. А гусар не был? -- совсем понизив
полос, спросила игуменья.
-- Нет-с, нынче не было его. Я все смотрела, как народ проходил и
выходил, а только его не было: врать не хочу.
-- То-то. Если ты только врешь на нее...
-- Вот убей меня Бог на се
-- Кушали, матушка.
-- Давно легли?
-- Давно-с, только они не спали, должно быть.
-- Отчего?
-- Сестра Феоктиста все у них там сидела на кровати, только вот сейчас
выскочила.
-- Спасибо ей.
-- Все разговаривали с нею.
-- Молодые люди, поговорить хотят.
-- Да-с, все про мужа говорили.
-- Про какого мужа?
-- Про Феоктистинова.
-- Что ж они говорили?
-- Все Феоктиста рассказывала, как жила у своих в миру.
-- Ну?
-- А они, барышни, все слушали. Все про сны какие-то сказывала им, что
мужа видит.
-- Это ты слышала?
-- Как же-с!
-- Сходи-ко к ней, чтоб завтра, как встанет... пораньше б встала и
пришла ко мне.
-- Слушаю-с!
-- Давай умываться!
Послышались плески воды.
-- Лихаревская Аннушка заходила отдохнуть, -- говорила, подавая
умыться, белица.
-- Ну и что ж?
-- Барыня-то ихняя вернулась.
-- Вернулась?
-- Вернулась, говорит, и прямо мужу в ноги.
-- Ну?
-- Простил-с, говорит, во всем.
-- Дурак! -- как бы про себя заметила мать Агния и, сев на стул, начала
тщательно вытираться полотенцем.
-- А у матери Варсонофьи опять баталия была с этой с новой белицей, что
из дворянок, вот что мать-то отдала.
-- За что это?
-- Все дворянством своим кичится, стало быть. У вас, говорит, все
необразование, кляузы, говорит, наушничество. Такая ядовитая девушка, Бог с
ней совсем.
-- Верно, досадили ей.
-- Не знаю-с.
-- Варсонофия-то сама хороша. Вели-ка завтра этой белице за часами у
ранней на поклоны стать. Скажи, что я приказала без рассуждений.
-- Слушаю-с.
-- Давай чистить зубы.
Белица опять взошла на цыпочках в спальню и опять вышла.
-- Что это у тебя в той руке? -- спросила игуменья.
-- Сор какой-то... бумажку у печки какую-то подняла.
-- Покажи.
Белица подала окурочек тоненькой папироски, засунутый девушками в
печку.
-- Откуда это?
-- Барышни, верно, курили.
-- Не забудь, чтоб рано была у меня Феоктиста.
-- Слушаю-с.
Игуменья положила окурочек папиросы в карман своей ряски.
-- А Никита был здесь?
-- Как же-с.
-- Я его и видеть не успела. А ты сказала казначее, чтоб отправила
Татьяне на почту, что я приказала?
-- Виновата, запомнила-с, завтра скажу. Плохо ей, Татьяне-то бедной.
Мужа-то ее теперь в пожарную команду перевели; все одна, недостатки,
говорит, страшные терпит.
-- Бедная женщина.
-- Да-с. На вас, говорит, только и надеется. Грех, говорит, будет
барышне: я им всей душой служила, а они и забыли. Таково-то, говорит,
господское сердце.
-- Врешь.
-- Право, Никитушка сказывал, что очень обижается.
-- Врешь, говорю тебе. -- К брату давно поехали дать знать, что барышни
прибыли?
-- Перед вторым звоном Борис поехал.
-- Отчего так долго собирался?
-- Седло, говорит, никуда не годится, никакой, говорит, сбруи нет. Под
бабьим начальством жить -- лучше, говорит, камни ворочать. На весь житный
двор зевал.
-- Его уж давно пора со двора долой. А гусар не был? -- совсем понизив
полос, спросила игуменья.
-- Нет-с, нынче не было его. Я все смотрела, как народ проходил и
выходил, а только его не было: врать не хочу.
-- То-то. Если ты только врешь на нее...
-- Вот убей меня Бог на се