ще не спали: они ругались с холода.
Андрей Тихонович постоял одну минутку, послушал и потом начал ходить,
беспрестанно останавливаясь и приставляя палец ко лбу.
По гримасам и ужимкам жидовского лица видно было, что в душе Нафтулы
Соловейчика кипит какой-то смелый, опасный план, заставляющий его не слыхать
ругательств соседей и не чувствовать немилосердного холода пустой горницы.
-- Да, так, так, -- проговорил к полуночи Соловейчик и, вынув из
кармана бумажный сверточек, достал оттуда стеариновый огарочек. Из другого
кармана он вынул спичку и, добыв ею огня, стал моститься в уголышке. Сначала
Соловейчик капнул несколько раз на пол стеарином и приставил к не застывшим
еще каплям огарок. Потом подошел к двери соседей, послушал и, отойдя опять
на цыпочках, прилег к огарку, достал из кармана сверточек чистой бумаги,
разложил его перед собою и, вынув ломаный перочинный ножик, стал поправлять
перо.
Через пять минут жидок, скосоротившись, вывел титул должностного лица,
которому назначалась бумага, и остановился. Потом покусал верхушку пера,
пососал губы и начал: ``Хотя и находясь в настоящую время в противозаконном
положении без усякий письменный вид, но по долгу цести и совести свяссенною
обязанностию за долг себе всегда поставляю донести, что... и т.д. Соловейчик
все писал, словно историю сочинял или новое поминанье заводил. Имен, имен в
его сочинении было, как блох в собачьей шкуре: никого не забыл и всем нашел
местечко. Прошло более часа, прежде чем Соловейчик окончил свое сочинение
строками: ``а посему, если благоугодно будет дозволить мне жительство и
снабдить приказаниями, то я надеюсь в сей должности еще полнее оправдать
доверие начальства``.
-- Нет, брешешь! Семь пачек я сам знаю, что есть, да что в них, в
семи-то пачках? Черт ты! Антихрист ты, дьявол ты этакой; ты меня извести
хочешь; ты думаешь, я не вижу, чего ты хочешь, ворище ты треанафемский! --
ругался в соседстве слепой.
-- Молчи! -- прошипел рыжий.
-- Молчи! Нет, не замолчу, не замолчу, а я тебя в Сибирь сошлю.
-- Молчи, чтоб тебе высадило.
-- Не стану молчать: ты подай мне свою подушку, а мою возьми. Ты меня
обворовал: бумажек мне навязал, а деньги себе взял.
-- Молчи! -- прошипел рыжий.
-- Не замолчу, я до государя доведу. Я виноват, я и повинюсь, что я
виноват, -- казните, милуйте; загубил христианскую душу. Тебя просил: не
греши, Антошка; дели как по-божинскому. Вместе били почтальона, вместе нам и
казна пополам, а ты теперь, видя мое калечество, что мне напхал в подушку?
-- Молчи, черт, в подушке твои деньги.
-- Врешь: ты деньги вытащил, а напхал бумажек. Я вчера достал одну,
всем показывал: вот, говорю, барин один мне сигнацию подарил; говорят:
чайная бумажка. Это ты, разбойник, это твое дело.
Соловейчик обезумел.
-- Подай мне свою подушку, -- кричал разъяренный слепец.
-- Молчи, дьявол! -- шипел рыжий.
-- Подай.
-- Убью, молчи.
-- А, убьешь! -- проревел слепой, и вслед за тем рыжий вскрикнул.
Соловейчик толкнул дверь и увидал, что слепой сидит на рыжем и душит
его за горло, а тот одною рукою слабо защищается, а другой держит набойчатую
подушку.
Еврей в одно мгновение сообразился: он схватил свой перочинный ножик,
подскочил с ним к борющимся, ловко воткнул лезвие ножа в левый глаз рыжего
и, в то же мгновение схватив выпущенную нищи
Андрей Тихонович постоял одну минутку, послушал и потом начал ходить,
беспрестанно останавливаясь и приставляя палец ко лбу.
По гримасам и ужимкам жидовского лица видно было, что в душе Нафтулы
Соловейчика кипит какой-то смелый, опасный план, заставляющий его не слыхать
ругательств соседей и не чувствовать немилосердного холода пустой горницы.
-- Да, так, так, -- проговорил к полуночи Соловейчик и, вынув из
кармана бумажный сверточек, достал оттуда стеариновый огарочек. Из другого
кармана он вынул спичку и, добыв ею огня, стал моститься в уголышке. Сначала
Соловейчик капнул несколько раз на пол стеарином и приставил к не застывшим
еще каплям огарок. Потом подошел к двери соседей, послушал и, отойдя опять
на цыпочках, прилег к огарку, достал из кармана сверточек чистой бумаги,
разложил его перед собою и, вынув ломаный перочинный ножик, стал поправлять
перо.
Через пять минут жидок, скосоротившись, вывел титул должностного лица,
которому назначалась бумага, и остановился. Потом покусал верхушку пера,
пососал губы и начал: ``Хотя и находясь в настоящую время в противозаконном
положении без усякий письменный вид, но по долгу цести и совести свяссенною
обязанностию за долг себе всегда поставляю донести, что... и т.д. Соловейчик
все писал, словно историю сочинял или новое поминанье заводил. Имен, имен в
его сочинении было, как блох в собачьей шкуре: никого не забыл и всем нашел
местечко. Прошло более часа, прежде чем Соловейчик окончил свое сочинение
строками: ``а посему, если благоугодно будет дозволить мне жительство и
снабдить приказаниями, то я надеюсь в сей должности еще полнее оправдать
доверие начальства``.
-- Нет, брешешь! Семь пачек я сам знаю, что есть, да что в них, в
семи-то пачках? Черт ты! Антихрист ты, дьявол ты этакой; ты меня извести
хочешь; ты думаешь, я не вижу, чего ты хочешь, ворище ты треанафемский! --
ругался в соседстве слепой.
-- Молчи! -- прошипел рыжий.
-- Молчи! Нет, не замолчу, не замолчу, а я тебя в Сибирь сошлю.
-- Молчи, чтоб тебе высадило.
-- Не стану молчать: ты подай мне свою подушку, а мою возьми. Ты меня
обворовал: бумажек мне навязал, а деньги себе взял.
-- Молчи! -- прошипел рыжий.
-- Не замолчу, я до государя доведу. Я виноват, я и повинюсь, что я
виноват, -- казните, милуйте; загубил христианскую душу. Тебя просил: не
греши, Антошка; дели как по-божинскому. Вместе били почтальона, вместе нам и
казна пополам, а ты теперь, видя мое калечество, что мне напхал в подушку?
-- Молчи, черт, в подушке твои деньги.
-- Врешь: ты деньги вытащил, а напхал бумажек. Я вчера достал одну,
всем показывал: вот, говорю, барин один мне сигнацию подарил; говорят:
чайная бумажка. Это ты, разбойник, это твое дело.
Соловейчик обезумел.
-- Подай мне свою подушку, -- кричал разъяренный слепец.
-- Молчи, дьявол! -- шипел рыжий.
-- Подай.
-- Убью, молчи.
-- А, убьешь! -- проревел слепой, и вслед за тем рыжий вскрикнул.
Соловейчик толкнул дверь и увидал, что слепой сидит на рыжем и душит
его за горло, а тот одною рукою слабо защищается, а другой держит набойчатую
подушку.
Еврей в одно мгновение сообразился: он схватил свой перочинный ножик,
подскочил с ним к борющимся, ловко воткнул лезвие ножа в левый глаз рыжего
и, в то же мгновение схватив выпущенную нищи