его окнах не видно света, никогда не отворяются его
ворота, и никто им, по-видимому, не интересуется. Словно никому этот дом не
принадлежит и никому он не нужен.
Иногда в таком доме обитает какой-нибудь солдат, занимающийся починкою
старой обуви, и солдатка, ходящая на повой. Платит им жалованье какой-то
опекун, и живут они так десятки лет, сами не задавая себе никакого вопроса о
судьбах обитаемого ими дома. Сидят в укромной теплой коморке, а по хоромам
ветер свищет, да бегают рослые крысы и бархатные мышки.
Один такой дом стоял невдалеке от московской Сухаревой башни. Дом этот
был довольно большой, двухэтажный, в один корпус, без всяких флигелей. Дом
стоял посреди большого двора, некогда вымощенного камнем, а ныне заросшего
шелковистою муравкою. На улицу выходила одна каменная ограда с давно не
отворявшимися воротами и ветхой калиткой. В кухне дома жил дворник, какой и
должен находиться в таком доме. Это был отставной солдат, промышлявший
теркою и продажею особенного нюхательного табаку, а в сожительстве он имел
солдатку, не свою, а чужую солдатку, гадавшую соседям пустого дома на
картах. В конуре у калитки еще жила старая цепная собака, и более, казалось,
никто не обитал в этом доме.
Но это только так казалось.
По вечерам в калитку дома входили три личности. Первая из этих
личностей был высокий рыжий атлет в полушубке, человек свирепого и
решительного вида; вторая, его товарищ, был прекоренастый черный мужик с
волосами, нависшими на лоб. Он был слеп, угрюм и молчалив.
Далее сюда входил еще молодой паренек, которого звали Андреем
Тихоновичем.
Все это были люди беспаспортные и никому из ближних соседей ни с какой
стороны не известные.
Слепец и его рыжий товарищ жили в большой пустой комнате второго этажа
и платили сторожу по три четвертака в месяц, а молодой жидок, которого здесь
звали Андреем Тихоновичем, жил в продолговатой узенькой комнате за ними.
Обе эти комнаты были совершенно пусты, так же как и остальные покои
пустого дома.
У мужиков на полу лежали два войлока, по одной засаленной подушке в
набойчатых наволочках, синий глиняный кувшин с водою, деревянная чашка, две
ложки и мешочек с хлебом; у Андрея же Тихоновича в покое не было совсем
ничего, кроме пузыречка с чернилами, засохшего гусиного пера и трех или
четырех четвертушек измаранной бумаги. Бумага, чернила и перья скрывались на
полу в одном уголке, а Андрей Тихонович ночлеговал, сворачиваясь на окне,
без всякой подстилки и без всякого возглавия.
Андрей Тихонович тоже был беспаспортный и проживал здесь с половины
лета, платя сторожу в месяц по полтине серебра.
Теперь и Андрею Тихоновичу и рыжему с слепым приходилось плохо. Сторож
не выгонял их; но холода, доходившие до восьми градусов, делали дальнейшее
пребывание в пустом, нетопленном доме довольно затруднительным.
Перелетным птицам приходилось искать нового, более или менее теплого и
притом опять дешевого и безопасного приюта; а по этому случаю жильцы пустого
дома желчны и беспокойны.
В ночь, когда Арапов поручил Нафтуле Соловейчику последнюю литографскую
работу и когда Соловейчик, окончив ее, сделал два пробные оттиска, он, дойдя
до забора пустого дома, перескочил его за собачьей конурою и, так сказать,
перекинувшись Андреем Тихоновичем, прошел в свою пустую казарму.
Час был поздний, но соседи жидка е
ворота, и никто им, по-видимому, не интересуется. Словно никому этот дом не
принадлежит и никому он не нужен.
Иногда в таком доме обитает какой-нибудь солдат, занимающийся починкою
старой обуви, и солдатка, ходящая на повой. Платит им жалованье какой-то
опекун, и живут они так десятки лет, сами не задавая себе никакого вопроса о
судьбах обитаемого ими дома. Сидят в укромной теплой коморке, а по хоромам
ветер свищет, да бегают рослые крысы и бархатные мышки.
Один такой дом стоял невдалеке от московской Сухаревой башни. Дом этот
был довольно большой, двухэтажный, в один корпус, без всяких флигелей. Дом
стоял посреди большого двора, некогда вымощенного камнем, а ныне заросшего
шелковистою муравкою. На улицу выходила одна каменная ограда с давно не
отворявшимися воротами и ветхой калиткой. В кухне дома жил дворник, какой и
должен находиться в таком доме. Это был отставной солдат, промышлявший
теркою и продажею особенного нюхательного табаку, а в сожительстве он имел
солдатку, не свою, а чужую солдатку, гадавшую соседям пустого дома на
картах. В конуре у калитки еще жила старая цепная собака, и более, казалось,
никто не обитал в этом доме.
Но это только так казалось.
По вечерам в калитку дома входили три личности. Первая из этих
личностей был высокий рыжий атлет в полушубке, человек свирепого и
решительного вида; вторая, его товарищ, был прекоренастый черный мужик с
волосами, нависшими на лоб. Он был слеп, угрюм и молчалив.
Далее сюда входил еще молодой паренек, которого звали Андреем
Тихоновичем.
Все это были люди беспаспортные и никому из ближних соседей ни с какой
стороны не известные.
Слепец и его рыжий товарищ жили в большой пустой комнате второго этажа
и платили сторожу по три четвертака в месяц, а молодой жидок, которого здесь
звали Андреем Тихоновичем, жил в продолговатой узенькой комнате за ними.
Обе эти комнаты были совершенно пусты, так же как и остальные покои
пустого дома.
У мужиков на полу лежали два войлока, по одной засаленной подушке в
набойчатых наволочках, синий глиняный кувшин с водою, деревянная чашка, две
ложки и мешочек с хлебом; у Андрея же Тихоновича в покое не было совсем
ничего, кроме пузыречка с чернилами, засохшего гусиного пера и трех или
четырех четвертушек измаранной бумаги. Бумага, чернила и перья скрывались на
полу в одном уголке, а Андрей Тихонович ночлеговал, сворачиваясь на окне,
без всякой подстилки и без всякого возглавия.
Андрей Тихонович тоже был беспаспортный и проживал здесь с половины
лета, платя сторожу в месяц по полтине серебра.
Теперь и Андрею Тихоновичу и рыжему с слепым приходилось плохо. Сторож
не выгонял их; но холода, доходившие до восьми градусов, делали дальнейшее
пребывание в пустом, нетопленном доме довольно затруднительным.
Перелетным птицам приходилось искать нового, более или менее теплого и
притом опять дешевого и безопасного приюта; а по этому случаю жильцы пустого
дома желчны и беспокойны.
В ночь, когда Арапов поручил Нафтуле Соловейчику последнюю литографскую
работу и когда Соловейчик, окончив ее, сделал два пробные оттиска, он, дойдя
до забора пустого дома, перескочил его за собачьей конурою и, так сказать,
перекинувшись Андреем Тихоновичем, прошел в свою пустую казарму.
Час был поздний, но соседи жидка е