бъяснится.
По привычке возиться в грязи и тине Розанов не замечал некоторой особенной
теплоты в участии Лизы и, не будучи сам циником, без особого возмущения мог
слушать о ней такие разговоры, которых Лиза не могла слышать на
губернаторском бале о Женни. То прекрасное качество, которое
благовоспитанные люди называют ``терпимостью``, в некоторых случаях было
усвоено Розановым в весьма достаточном количестве. Он не вытерпел бы, если
бы Лизу злословили, ну а цинически разбирать женщину? -- Это что же? Это не
вредит. Остановить -- в другом месте заговорят еще хуже.
Прошло некоторое время. Бахаревы переехали на собственную квартиру;
Лиза еще побывала раза три у маркизы; доктор досконально разузнал, как
совершилось это знакомство, и тоже наведывался.
Победный дух маркизы все еще торжествовал, но торжество это начинало
приедаться. С неимоверною быстротою сведения о городских со студентами
событиях облетели Москву, и Розанов с яростнейшим негодованием бросился к
маркизе. Он весь дрожал от бессильной злобы. Маркиза сидела на стуле в
передней и вертела пахитосную соломинку. Перед нею стоял Брюхачев и
Мареичка. Брюхачев доказывал, что студенты поступают глупо, а маркиза
слушала: она никак не могла определить, какую роль в подобном деле приняла
бы madame Ролан.
Розанов рыкнул на Брюхачева и сказал:
-- Все это вздор; надо стоять там, где людей бьют, а не ораторствовать.
Это было в четвертом часу пополудни.
Лобачевский посмеялся над подбитым носом Розанова и сказал:
-- Так вам и следовало.
-- За что же это? -- спросил Розанов.
-- Так, чтоб не болтались попусту.
Розанов немножко рассердился и пошел в свою комнату.
-- Я у вас одну барышню велел дегтем помазать, -- крикнул вслед ему
Лобачевский.
-- Какую это?
-- Там увидите, -- на пятой койке лежит.
-- А вы были в моей палате?
-- Надобно ж было кому-нибудь посмотреть на больных, -- отвечал
Лобачевский.
Тем этот день и покончился, а через три дня наших московских знакомых
уж и узнать нельзя было. Только одно усиленное старание Лобачевского
работать по больнице за себя и Розанова избавляло последнего от дурных
последствий его крайней неглижировки службой. Он исчезал по целым суткам и
пропадал без вести. Квартира Арапова сделалась местом сходок всех наших
знакомых. Там кипела деятельность. По другим местам тоже часто бывали
собрания: у маркизы были ``эписпастики`` -- как Арапов называл собрания,
продолжавшиеся у ней.
На этих собраниях бывали: Розанов, Арапов, Райнер, Слободзиньский,
Рациборский и многие другие. Теперь маркиза уже не начинала разговора с ``il
est mort`` или ``толпа идет, и он идет``. Она теперь говорила
преимущественно о жандармах, постоянно окружающих ее дом.
Романовны также каркали об опасном положении маркизы, но отставали в
сторону; Брюхачев отзывался недосугами; Бычков вел какое-то особенное дело и
не показывался; Сахаров ничего не делал; Белоярцев и Завулонов исчезли с
горизонта.
Лиза слушала, жадно слушала и забывала весь мир. Маркиза росла в ее
глазах, и жандармы, которых ждала маркиза, не тронулись бы до нее иначе как
через Лизу.
Персиянцева тоже некоторое время не было видно. Наконец по городской
почте в доме маркизы получилась пустая и ничтожная литографиро
По привычке возиться в грязи и тине Розанов не замечал некоторой особенной
теплоты в участии Лизы и, не будучи сам циником, без особого возмущения мог
слушать о ней такие разговоры, которых Лиза не могла слышать на
губернаторском бале о Женни. То прекрасное качество, которое
благовоспитанные люди называют ``терпимостью``, в некоторых случаях было
усвоено Розановым в весьма достаточном количестве. Он не вытерпел бы, если
бы Лизу злословили, ну а цинически разбирать женщину? -- Это что же? Это не
вредит. Остановить -- в другом месте заговорят еще хуже.
Прошло некоторое время. Бахаревы переехали на собственную квартиру;
Лиза еще побывала раза три у маркизы; доктор досконально разузнал, как
совершилось это знакомство, и тоже наведывался.
Победный дух маркизы все еще торжествовал, но торжество это начинало
приедаться. С неимоверною быстротою сведения о городских со студентами
событиях облетели Москву, и Розанов с яростнейшим негодованием бросился к
маркизе. Он весь дрожал от бессильной злобы. Маркиза сидела на стуле в
передней и вертела пахитосную соломинку. Перед нею стоял Брюхачев и
Мареичка. Брюхачев доказывал, что студенты поступают глупо, а маркиза
слушала: она никак не могла определить, какую роль в подобном деле приняла
бы madame Ролан.
Розанов рыкнул на Брюхачева и сказал:
-- Все это вздор; надо стоять там, где людей бьют, а не ораторствовать.
Это было в четвертом часу пополудни.
Лобачевский посмеялся над подбитым носом Розанова и сказал:
-- Так вам и следовало.
-- За что же это? -- спросил Розанов.
-- Так, чтоб не болтались попусту.
Розанов немножко рассердился и пошел в свою комнату.
-- Я у вас одну барышню велел дегтем помазать, -- крикнул вслед ему
Лобачевский.
-- Какую это?
-- Там увидите, -- на пятой койке лежит.
-- А вы были в моей палате?
-- Надобно ж было кому-нибудь посмотреть на больных, -- отвечал
Лобачевский.
Тем этот день и покончился, а через три дня наших московских знакомых
уж и узнать нельзя было. Только одно усиленное старание Лобачевского
работать по больнице за себя и Розанова избавляло последнего от дурных
последствий его крайней неглижировки службой. Он исчезал по целым суткам и
пропадал без вести. Квартира Арапова сделалась местом сходок всех наших
знакомых. Там кипела деятельность. По другим местам тоже часто бывали
собрания: у маркизы были ``эписпастики`` -- как Арапов называл собрания,
продолжавшиеся у ней.
На этих собраниях бывали: Розанов, Арапов, Райнер, Слободзиньский,
Рациборский и многие другие. Теперь маркиза уже не начинала разговора с ``il
est mort`` или ``толпа идет, и он идет``. Она теперь говорила
преимущественно о жандармах, постоянно окружающих ее дом.
Романовны также каркали об опасном положении маркизы, но отставали в
сторону; Брюхачев отзывался недосугами; Бычков вел какое-то особенное дело и
не показывался; Сахаров ничего не делал; Белоярцев и Завулонов исчезли с
горизонта.
Лиза слушала, жадно слушала и забывала весь мир. Маркиза росла в ее
глазах, и жандармы, которых ждала маркиза, не тронулись бы до нее иначе как
через Лизу.
Персиянцева тоже некоторое время не было видно. Наконец по городской
почте в доме маркизы получилась пустая и ничтожная литографиро