ила девочку, --
хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась
маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала.
Как я ей в глаза, она сейчас: ``иди, иди, еретица проклятая!`` Гонит меня.
Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще
осерчала: ``развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе
собирать хочется``. Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.
-- А домик ваш?
-- Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.
-- И ничего вам не дают?
-- Нет, на что же мне, я работаю. Мне разве много нужно?
-- Зачем же вы ей отдали?
-- Да пусть. На что мне. Так оставила ей.
-- И тут вам, говорите, хорошо?
-- Хорошо, молюсь да работаю, что ж мне. Конечно, иной раз...
-- Что, скучно?
-- Нет, спаси Господи и помилуй! А все вот за эту... за красоту-то, что
вы говорите. Не то, так то выдумают.
-- Что ж, кому мешает ваша красота?
-- Да так, неш это по злобе! Так враг-то смущает. Он ведь в мире так не
смущает, а здесь, где блюдутся, он тут и вередует.
-- Вам жаль вашего мужа?
-- Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые
воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все не смолить мне моего греха.
-- Вы его любили?
-- Как же не любить мужа!
-- А дитя тоже жаль?
-- Не знаю уж, как и сказать, кого больше жаль! Дитя жаль, да все не
так, все усну, так забуду, а мужа и во сне-то не забуду. И во сне он меня
мучит. Молюсь, молюсь Создателю: ``Господи, успокой ты его, отжени от меня
грех мой``. А только усну, только заведу глаза, а он надо мною стоит. Вот
совсем стоит. Чувствую, холодный такой, мокрый весь, синий, как известно,
утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится,
глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой. Просто вот
берет меня за плечи, целует, ``Феня, говорит, моя, друг мой!``
...Сестра Феоктиста остановилась, долго смотрела молча в одну точку
темной стены и потом неожиданно, дернув на себе ряску, тревожно проговорила:
-- Кудри его черные вот так по лицу по моему... Ах ты Господи! Боже
мой! Когда ж эти сны кончатся? Когда ты успокоишь и его душеньку и меня,
грешницу нераскаянную.
Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные
благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на
нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос
игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро встала,
надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула в
двери игуменьиной кельи.
"Глава седьмая. В НОЧНОЙ ТИШИНЕ"
Глубоко запал в молодые сердца наших героинь простодушный рассказ
сестры Феоктисты. Ни слова им не хотелось говорить, и ни слова они не
сказали по ее уходе. Мать Агния тихо вошла в комнату, где спали маленькие
девочки, тихонько приотворила дверь в свою спальню и, видя, что там только
горят лампады и ничего не слышно, заключила, что гости ее уснули, и,
затворив опять дверь, позвала белицу.
-- Умыться и раздеться, -- сказала она вошедшей девушке.
-- Там приготовлено-с.
-- Перенести сюда, да тише, не разбуди детей.
В спальню вошла белица и тихонько понесла оттуда умывальный прибор.
-- Пили чай? -- спрос
хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась
маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала.
Как я ей в глаза, она сейчас: ``иди, иди, еретица проклятая!`` Гонит меня.
Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще
осерчала: ``развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе
собирать хочется``. Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.
-- А домик ваш?
-- Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.
-- И ничего вам не дают?
-- Нет, на что же мне, я работаю. Мне разве много нужно?
-- Зачем же вы ей отдали?
-- Да пусть. На что мне. Так оставила ей.
-- И тут вам, говорите, хорошо?
-- Хорошо, молюсь да работаю, что ж мне. Конечно, иной раз...
-- Что, скучно?
-- Нет, спаси Господи и помилуй! А все вот за эту... за красоту-то, что
вы говорите. Не то, так то выдумают.
-- Что ж, кому мешает ваша красота?
-- Да так, неш это по злобе! Так враг-то смущает. Он ведь в мире так не
смущает, а здесь, где блюдутся, он тут и вередует.
-- Вам жаль вашего мужа?
-- Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые
воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все не смолить мне моего греха.
-- Вы его любили?
-- Как же не любить мужа!
-- А дитя тоже жаль?
-- Не знаю уж, как и сказать, кого больше жаль! Дитя жаль, да все не
так, все усну, так забуду, а мужа и во сне-то не забуду. И во сне он меня
мучит. Молюсь, молюсь Создателю: ``Господи, успокой ты его, отжени от меня
грех мой``. А только усну, только заведу глаза, а он надо мною стоит. Вот
совсем стоит. Чувствую, холодный такой, мокрый весь, синий, как известно,
утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится,
глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой. Просто вот
берет меня за плечи, целует, ``Феня, говорит, моя, друг мой!``
...Сестра Феоктиста остановилась, долго смотрела молча в одну точку
темной стены и потом неожиданно, дернув на себе ряску, тревожно проговорила:
-- Кудри его черные вот так по лицу по моему... Ах ты Господи! Боже
мой! Когда ж эти сны кончатся? Когда ты успокоишь и его душеньку и меня,
грешницу нераскаянную.
Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные
благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на
нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос
игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро встала,
надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула в
двери игуменьиной кельи.
"Глава седьмая. В НОЧНОЙ ТИШИНЕ"
Глубоко запал в молодые сердца наших героинь простодушный рассказ
сестры Феоктисты. Ни слова им не хотелось говорить, и ни слова они не
сказали по ее уходе. Мать Агния тихо вошла в комнату, где спали маленькие
девочки, тихонько приотворила дверь в свою спальню и, видя, что там только
горят лампады и ничего не слышно, заключила, что гости ее уснули, и,
затворив опять дверь, позвала белицу.
-- Умыться и раздеться, -- сказала она вошедшей девушке.
-- Там приготовлено-с.
-- Перенести сюда, да тише, не разбуди детей.
В спальню вошла белица и тихонько понесла оттуда умывальный прибор.
-- Пили чай? -- спрос