естницы. Маркиза не могла рассуждать спокойно
и последовательно; она не могла, так сказать, рассуждать рассудительно. Она,
как говорят поляки, ``miala zajaca w glowie`` (``Имела зайца в голове``
(польск.)) , и этот заяц до такой степени беспутно шнырял под ее черепом,
что догнать его не было никакой возможности. Даже никогда нельзя было видеть
ни его задних лопаток, ни его куцого, поджатого хвостика. Беспокойное
шнырянье этого торопливого зверка чувствовалось только потому, что из-под
его ножек вылетали: ``чела общественной лестницы`` и прочие умные слова,
спутанные в самые беспутные фразы.
Однако, несмотря на то что маркиза была персона не видная и что у нее
шнырял в голове очень беспокойный заяц, были в Москве люди, которые очень
долго этого вовсе не замечали. По уставу, царицею углекислых фей непременно
должна быть девица, и притом настоящая, совершенно непорочная девица, но для
маркизы, даже в этом случае, было сделано исключение: в описываемую нами
эпоху она была их царицею. Феи оперлись на то, что маркизе совершенно
безопасно можно было вверить огонь, и вручили ей все знаки старшинства.
Приняв во внимание возраст, которого достигла маркиза, на Чистых Прудах
никто не думал упрекать фей в легкомыслии. Все одобряли ее избрание. К тому
же маркиза была поэт: ее любила погребальная муза. У маркизы хранилось шесть
больших стихотворений: на смерть Пушкина, который во время ее детства
посадил ее однажды к себе на колени; на смерть Лермонтова, который однажды,
во время ее детства, подарил ей бонбоньерку; на смерть двух-трех московских
ученых, которых она знала и считала своими друзьями, и на смерть Шарлоты
Кордай, Марии-Антуанеты и madame Ролан, которых она хотя лично не знала, но
тоже считала своими друзьями. Кроме того, у маркизы было заготовлено
стихотворение на смерть Мирабо, но оно было написано только до половины и
остановлено без окончания до тех пор, пока будет некоторое основание
опровергнуть весьма распространенный слух о политической продажности этого
умеренного либерала. Далее было у нее несколько стихотворений только
начатых. В них маркиза намерена была оплакивать кончину своих живущих
друзей. Углекислые феи каждая имела себе по отдельному стихотворению, и
самое большое из них назначалось Рогнеде Романовне. Это прекрасное
стихотворение было уже совсем отделано и даже переписано на почтовую бумагу.
Оно называлось ``Песнь женщины над гробом чистейшего создания`` и начиналось
так:
Дружбе венок бескорыстный
Женскою, слабой рукою, и т. д.
Стихи были белые, и белизна их доходила до такой степени, что когда
маркиз случайно зажег ими свою трубку, то самая бумага, на которой они были
написаны, сгорела совершенно бесцветным пламенем.
Это печальное обстоятельство случилось на третью весну после
бракосочетания маркиза, а после этой весны маркиза уже видела двадцать два
раза, как тает зимний лед на Чистых Прудах.
Несмотря на то что маркиза никогда не была оценена по достоинству своим
мужем и рано осталась одна с двумя дочерьми и двумя сыновьями, она все-таки
была замечательно счастливою женщиною. У нее всегда была хорошенькая
квартирка, попугай, лошадь с дрожками, лакей в нитяных белых перчатках,
канарейка в клетке и множество друзей. Главнейшим образом счастье маркизы
заключалось во множестве друзей. Они ей были решител
и последовательно; она не могла, так сказать, рассуждать рассудительно. Она,
как говорят поляки, ``miala zajaca w glowie`` (``Имела зайца в голове``
(польск.)) , и этот заяц до такой степени беспутно шнырял под ее черепом,
что догнать его не было никакой возможности. Даже никогда нельзя было видеть
ни его задних лопаток, ни его куцого, поджатого хвостика. Беспокойное
шнырянье этого торопливого зверка чувствовалось только потому, что из-под
его ножек вылетали: ``чела общественной лестницы`` и прочие умные слова,
спутанные в самые беспутные фразы.
Однако, несмотря на то что маркиза была персона не видная и что у нее
шнырял в голове очень беспокойный заяц, были в Москве люди, которые очень
долго этого вовсе не замечали. По уставу, царицею углекислых фей непременно
должна быть девица, и притом настоящая, совершенно непорочная девица, но для
маркизы, даже в этом случае, было сделано исключение: в описываемую нами
эпоху она была их царицею. Феи оперлись на то, что маркизе совершенно
безопасно можно было вверить огонь, и вручили ей все знаки старшинства.
Приняв во внимание возраст, которого достигла маркиза, на Чистых Прудах
никто не думал упрекать фей в легкомыслии. Все одобряли ее избрание. К тому
же маркиза была поэт: ее любила погребальная муза. У маркизы хранилось шесть
больших стихотворений: на смерть Пушкина, который во время ее детства
посадил ее однажды к себе на колени; на смерть Лермонтова, который однажды,
во время ее детства, подарил ей бонбоньерку; на смерть двух-трех московских
ученых, которых она знала и считала своими друзьями, и на смерть Шарлоты
Кордай, Марии-Антуанеты и madame Ролан, которых она хотя лично не знала, но
тоже считала своими друзьями. Кроме того, у маркизы было заготовлено
стихотворение на смерть Мирабо, но оно было написано только до половины и
остановлено без окончания до тех пор, пока будет некоторое основание
опровергнуть весьма распространенный слух о политической продажности этого
умеренного либерала. Далее было у нее несколько стихотворений только
начатых. В них маркиза намерена была оплакивать кончину своих живущих
друзей. Углекислые феи каждая имела себе по отдельному стихотворению, и
самое большое из них назначалось Рогнеде Романовне. Это прекрасное
стихотворение было уже совсем отделано и даже переписано на почтовую бумагу.
Оно называлось ``Песнь женщины над гробом чистейшего создания`` и начиналось
так:
Дружбе венок бескорыстный
Женскою, слабой рукою, и т. д.
Стихи были белые, и белизна их доходила до такой степени, что когда
маркиз случайно зажег ими свою трубку, то самая бумага, на которой они были
написаны, сгорела совершенно бесцветным пламенем.
Это печальное обстоятельство случилось на третью весну после
бракосочетания маркиза, а после этой весны маркиза уже видела двадцать два
раза, как тает зимний лед на Чистых Прудах.
Несмотря на то что маркиза никогда не была оценена по достоинству своим
мужем и рано осталась одна с двумя дочерьми и двумя сыновьями, она все-таки
была замечательно счастливою женщиною. У нее всегда была хорошенькая
квартирка, попугай, лошадь с дрожками, лакей в нитяных белых перчатках,
канарейка в клетке и множество друзей. Главнейшим образом счастье маркизы
заключалось во множестве друзей. Они ей были решител