год
вернулся к отцу ультраклерикальным ребенком. А между тем революция
кончилась; Марис и Фрейлиграт сидели за конторками у лондонских банкиров;
Роберта Блюма уже не было на свете, и старческие пререкания одряхлевшей
немецкой Европы успокоились под усмиряющие песни публицистов и философов
1850 года. Все было тихо, и германские владельцы думали, что сделать с
скудной складчиной, собранной на отстройку кельнской кафедры?
Предсказания Роберта Блюма исполнились: недостало цемента, чтобы спаять
им со стеною церкви камень, оставленный без заливки подневольным каменщиком
старой империи. Старик Райнер, разбитый в своих упованиях, сидел один,
гнулся и, как ощипанный петух, прятал свой обдерганный хвост.
-- Эге, любезный сынок; да ты совсем женевский пиэтист стал у меня! --
воскликнул, наконец, ощипанный старик и, решив схоронить в глубине души свои
разбитые надежды, взялся сам за воспитание сына.
Это воспитание продолжалось более шести лет. Добрый германский народ,
пошумев о единой Германии, спокойно спал, пробуждаясь только для
юристен-вальса, отвлеченных словопрений и вполне достигнутого права на
единое дешевое пиво. За ледяными горами Швейцарии не так жарки казались
вести, долетавшие из Франции, и старик Райнер оставался при своем деле. Он
учил сына; пел гортанные рулады к республиканским песням, насвистывая арии
из Телля, и, к ужасу своей жены, каждый обед разражался адскими
ругательствами над наполеонистами, ожидая от них всеобщего зла повсюду.
А время все шло.
На пятнадцатом году молодой Райнер лишился своей матери. Это был
ужасный удар для юноши. Он вообще не видал своей матери счастливою и веселою
со дня переселения на озеро Четырех Кантонов. Марья Михайловна постоянно
грустила между чужими людьми, рвалась на родину и, покоряясь необходимости,
смирялась и молилась перед образом в русской золоченой ризе. Она только один
раз была весела и счастлива. Это было вскоре после сорок осьмого года, по
случаю приезда к Райнеру одного русского, с которым бедная женщина ожила,
припоминая то белокаменную Москву, то калужские леса, живописные чащобы и
волнообразные нивы с ленивой Окой. Этот русский был очень чуткий, мягкий и
талантливый человек. Он не превосходил себя в дарованиях, будя в душе Марии
Райнер томительно сладкие воспоминания. Уйдя с Ульрихом Райнером после ужина
в его комнату, он еще убедительнее и жарче говорил с ним о других сторонах
русской жизни, далеко забрасывал за уши свою буйную гриву, дрожащим, нервным
голосом, с искрящимися глазами развивал старику свои молодые думы и жаркие
упования.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую
голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами
красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил
голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали.
Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый
кабинет Райнера, а собеседники все сидели молча и далеко носились своими
думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским
языком:
-- Ню, а слюшайте, што я вам будет сказать: это, што вы мне сказал,
никогда будет.
-- Это будет! -- крикнул русский.
-- Поверьте, мой друк, как это никогда будет.
-- Вы не знаете России.
-- О, о-о! Я о
вернулся к отцу ультраклерикальным ребенком. А между тем революция
кончилась; Марис и Фрейлиграт сидели за конторками у лондонских банкиров;
Роберта Блюма уже не было на свете, и старческие пререкания одряхлевшей
немецкой Европы успокоились под усмиряющие песни публицистов и философов
1850 года. Все было тихо, и германские владельцы думали, что сделать с
скудной складчиной, собранной на отстройку кельнской кафедры?
Предсказания Роберта Блюма исполнились: недостало цемента, чтобы спаять
им со стеною церкви камень, оставленный без заливки подневольным каменщиком
старой империи. Старик Райнер, разбитый в своих упованиях, сидел один,
гнулся и, как ощипанный петух, прятал свой обдерганный хвост.
-- Эге, любезный сынок; да ты совсем женевский пиэтист стал у меня! --
воскликнул, наконец, ощипанный старик и, решив схоронить в глубине души свои
разбитые надежды, взялся сам за воспитание сына.
Это воспитание продолжалось более шести лет. Добрый германский народ,
пошумев о единой Германии, спокойно спал, пробуждаясь только для
юристен-вальса, отвлеченных словопрений и вполне достигнутого права на
единое дешевое пиво. За ледяными горами Швейцарии не так жарки казались
вести, долетавшие из Франции, и старик Райнер оставался при своем деле. Он
учил сына; пел гортанные рулады к республиканским песням, насвистывая арии
из Телля, и, к ужасу своей жены, каждый обед разражался адскими
ругательствами над наполеонистами, ожидая от них всеобщего зла повсюду.
А время все шло.
На пятнадцатом году молодой Райнер лишился своей матери. Это был
ужасный удар для юноши. Он вообще не видал своей матери счастливою и веселою
со дня переселения на озеро Четырех Кантонов. Марья Михайловна постоянно
грустила между чужими людьми, рвалась на родину и, покоряясь необходимости,
смирялась и молилась перед образом в русской золоченой ризе. Она только один
раз была весела и счастлива. Это было вскоре после сорок осьмого года, по
случаю приезда к Райнеру одного русского, с которым бедная женщина ожила,
припоминая то белокаменную Москву, то калужские леса, живописные чащобы и
волнообразные нивы с ленивой Окой. Этот русский был очень чуткий, мягкий и
талантливый человек. Он не превосходил себя в дарованиях, будя в душе Марии
Райнер томительно сладкие воспоминания. Уйдя с Ульрихом Райнером после ужина
в его комнату, он еще убедительнее и жарче говорил с ним о других сторонах
русской жизни, далеко забрасывал за уши свою буйную гриву, дрожащим, нервным
голосом, с искрящимися глазами развивал старику свои молодые думы и жаркие
упования.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую
голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами
красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил
голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали.
Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый
кабинет Райнера, а собеседники все сидели молча и далеко носились своими
думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским
языком:
-- Ню, а слюшайте, што я вам будет сказать: это, што вы мне сказал,
никогда будет.
-- Это будет! -- крикнул русский.
-- Поверьте, мой друк, как это никогда будет.
-- Вы не знаете России.
-- О, о-о! Я о