ичудливость и грандиозность стиля только
напоминали ей об удалении от темного уголка в Чудовом монастыре и боковом
приделе Всех Скорбящих.
Зато с сыном ее было совсем другое.
По целым часам он стоял перед ``Снятием со креста``, вглядываясь в
каждую черту гениальной картины, а Роберт Блюм тихим, симпатичным голосом
рассказывал ему историю этой картины и рядом с нею историю самого
гениального Рубенса, его безалаберность, пьянство, его унижение и
возвышение. Ребенок стоит, пораженный величием общей картины кельнского
Дома, а Роберт Блюм опять говорит ему хватающие за душу речи по поводу
недоконченного собора.
Ульрих Райнер оставил семью у Блюма и уехал в Швейцарию. С помощью
старых приятелей он скоро нашел очень хорошенькую ферму под одною из гор,
вблизи боготворимой им долины Рютли, и перевез сюда жену и сына. Домик
Райнера, как и все почти швейцарские домики, был построен в два этажа и
местился у самого подножия высокой горы, на небольшом зеленом уступе,
выходившем плоскою косою в один из неглубоких заливцев Фирвальдштетского
озера. Нижний этаж, сложенный из серого камня, был занят службами, и тут же
было помещение для скота; во втором этаже, обшитом вычурною тесовою резьбою,
были жилые комнаты, и наверху мостился еще небольшой мезонин в два окна,
обнесенный узорчатою галереею.
Марья Михайловна поселилась с сыном в этом мезонине, и по этой галерее
бегал кроткий, но резвый Вильгельм-Роберт Райнер, засматриваясь то на
блестящие снеговые шапки гор, окружающих со всех сторон долину, то следя за
тихим, медлительным шагом коров, переходивших вброд озерной заливец. Иногда
ребенок взбирался с галереи на заросшую травою крышу и, усевшись на одном из
лежащих здесь камней, целые вечера смотрел на картины, согреваемые красным,
горячим закатом солнца. Теплы, сильны и своеобычны эти вечерние швейцарские
картины. По мере того как одна сторона зеленого дуба темнеет и впадает в
коричневый тон, другая согревается, краснеет; иглистые ели и сосны
становятся синими, в воде вырастает другой, опрокинутый лес; босые мальчики
загоняют дойных коров с мелодическими звонками на шеях; пробегают крестьянки
в черных спензерах и яркоцветных юбочках, а на решетчатой скамейке в высокой
швейцарской шляпе и серой куртке сидит отец и ведет горячие споры с соседом
или заезжим гостем из Люцерна или Женевы.
Германская революция была во всем разгаре. Старик Райнер оставался дома
и не принимал в ней, по-видимому, никакого непосредственного участия, но к
нему беспрестанно заезжали какие-то новые люди. Он всегда говорил с этими
людьми, запершись в своем кабинете, давал импроводников, лошадей и денег и
сам находился в постоянном волнении.
Пришло известие, что Роберт Блюм расстрелян. Семья Райнеров впала в
ужас. Старушка мать Ульриха Райнера, переехавшая было к сыну, отпросилась у
него опять в тихую иезуитскую Женеву. Старая француженка везде ждала
гренадеров Серрюрье и просила отпустить с нею и внука в ее
безмятежно-молитвенный город.
Отцу было не до сына в это время, и он согласился, а мать была рада,
что бабушка увезет ее сокровище из дома, который с часу на час более и более
наполнялся революционерами.
Бабушка определила молодого Райнера в женевскую гимназию и водила его
по воскресеньям в дом к Джемсу Фази, но, несмотря на то, он через
напоминали ей об удалении от темного уголка в Чудовом монастыре и боковом
приделе Всех Скорбящих.
Зато с сыном ее было совсем другое.
По целым часам он стоял перед ``Снятием со креста``, вглядываясь в
каждую черту гениальной картины, а Роберт Блюм тихим, симпатичным голосом
рассказывал ему историю этой картины и рядом с нею историю самого
гениального Рубенса, его безалаберность, пьянство, его унижение и
возвышение. Ребенок стоит, пораженный величием общей картины кельнского
Дома, а Роберт Блюм опять говорит ему хватающие за душу речи по поводу
недоконченного собора.
Ульрих Райнер оставил семью у Блюма и уехал в Швейцарию. С помощью
старых приятелей он скоро нашел очень хорошенькую ферму под одною из гор,
вблизи боготворимой им долины Рютли, и перевез сюда жену и сына. Домик
Райнера, как и все почти швейцарские домики, был построен в два этажа и
местился у самого подножия высокой горы, на небольшом зеленом уступе,
выходившем плоскою косою в один из неглубоких заливцев Фирвальдштетского
озера. Нижний этаж, сложенный из серого камня, был занят службами, и тут же
было помещение для скота; во втором этаже, обшитом вычурною тесовою резьбою,
были жилые комнаты, и наверху мостился еще небольшой мезонин в два окна,
обнесенный узорчатою галереею.
Марья Михайловна поселилась с сыном в этом мезонине, и по этой галерее
бегал кроткий, но резвый Вильгельм-Роберт Райнер, засматриваясь то на
блестящие снеговые шапки гор, окружающих со всех сторон долину, то следя за
тихим, медлительным шагом коров, переходивших вброд озерной заливец. Иногда
ребенок взбирался с галереи на заросшую травою крышу и, усевшись на одном из
лежащих здесь камней, целые вечера смотрел на картины, согреваемые красным,
горячим закатом солнца. Теплы, сильны и своеобычны эти вечерние швейцарские
картины. По мере того как одна сторона зеленого дуба темнеет и впадает в
коричневый тон, другая согревается, краснеет; иглистые ели и сосны
становятся синими, в воде вырастает другой, опрокинутый лес; босые мальчики
загоняют дойных коров с мелодическими звонками на шеях; пробегают крестьянки
в черных спензерах и яркоцветных юбочках, а на решетчатой скамейке в высокой
швейцарской шляпе и серой куртке сидит отец и ведет горячие споры с соседом
или заезжим гостем из Люцерна или Женевы.
Германская революция была во всем разгаре. Старик Райнер оставался дома
и не принимал в ней, по-видимому, никакого непосредственного участия, но к
нему беспрестанно заезжали какие-то новые люди. Он всегда говорил с этими
людьми, запершись в своем кабинете, давал импроводников, лошадей и денег и
сам находился в постоянном волнении.
Пришло известие, что Роберт Блюм расстрелян. Семья Райнеров впала в
ужас. Старушка мать Ульриха Райнера, переехавшая было к сыну, отпросилась у
него опять в тихую иезуитскую Женеву. Старая француженка везде ждала
гренадеров Серрюрье и просила отпустить с нею и внука в ее
безмятежно-молитвенный город.
Отцу было не до сына в это время, и он согласился, а мать была рада,
что бабушка увезет ее сокровище из дома, который с часу на час более и более
наполнялся революционерами.
Бабушка определила молодого Райнера в женевскую гимназию и водила его
по воскресеньям в дом к Джемсу Фази, но, несмотря на то, он через