всеми силами старалась как можно более посеять и взрастить в его
душе русских семян и укоренить в нем любовь к материнской родине. Одна
мысль, что ее Вася будет иностранцем в России, заставляла ее млеть от ужаса,
и, падая ночью у детской кровати перед освященным образом Спасителя, она
шептала: ``Господи! ими же веси путями спаси его; но пусть не моя совершится
воля, а Твоя``.
Отец не мешал матери воспитывать сына в духе ее симпатий, но не
оставлял его вне всякого знакомства и с своими симпатиями. Пламенно
восторгаясь, он читал ему Вильгельма Телля, избранные места из Орлеанской
Девы и заставлял наизусть заучивать огненные стихи Фрейлиграта,
подготовлявшего германские умы к великому пожару 1848 года. Мать Василья
Райнера это ужасно пугало, но она не смела противоречить мужу и только
старалась усилить на сына свое кроткое влияние.
Так рос ребенок до своего семилетнего возраста в Петербурге. Он
безмерно горячо любил мать, но питал глубокое уважение к каждому слову отца
и благоговел перед его строгим взглядом.
Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он с почтением стоял
возле матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со
страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей
слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял перед
образом: ``но не моя, а Твоя да совершится воля``, и засыпал, носясь в
нарисованом ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою
волею железные цепи несносного рабства.
Собою осьмилетний Райнер был очаровательно хорош. Он был высок не по
летам, крепко сложен, имел русые кудри, тонкий, правильный нос, с кроткими
синими глазами матери и решительным подбородком отца. Лучшего мальчика
вообразить было трудно.
Приближался 1847 год. В Европе становилось неспокойно: опытные люди
предвидели бурю, которая и не замедлила разразиться. В конце 1847 вода
Ульрих Райнер имел несколько неприятностей по пансиону. Это его меньше
огорчало, чем сердило.
Наконец, возвратясь в один день с довольно долгого объяснения, он
громко запретил детям играть в республику и объявил, что более не будет
держать пансиона. Марья Михайловна, бледная и трепещущая, выслушала мужа,
запершись в его кабинете, и уже не плакала, а тихо объявила: ``Мы, Васенька,
должны ехать с отцом в Швейцарию``.
Пансион был распущен, деньги собраны, Марья Михайловна съездила с сыном
в Москву поклониться русским святыням, и Райнеры оставили Россию. На границе
Марья Михайловна с сыном стали на колени, поклонились до земли востоку и
заплакали; а старый Райнер сжал губы и сделал нетерпеливое движение. Он
стыдился уронить слезу. Они ехали на Кельн.
Ульрих Райнер, как молодой, нетерпеливый любовник, считал минуты, когда
он увидит старика Блюма. Наконец предстал и Блюм, и его пивной завод, и его
сын Роберт Блюм. Это было очень хорошее свидание. Я таких свиданий не умею
описывать. В доме старого пивовара всем было хорошо. Даже Марья Михайловна
вошла в очень хорошее состояние духа и была очень благодарна молодому
Роберту Блюму, который водил ее сына по историческому Кельну, объяснял ему
каждую достопримечательность города и напоминал его историю. Марья
Михайловна и сама сходила в неподражаемую кафедру, но для ее религиозного
настроения здесь было тяжело. Пр
душе русских семян и укоренить в нем любовь к материнской родине. Одна
мысль, что ее Вася будет иностранцем в России, заставляла ее млеть от ужаса,
и, падая ночью у детской кровати перед освященным образом Спасителя, она
шептала: ``Господи! ими же веси путями спаси его; но пусть не моя совершится
воля, а Твоя``.
Отец не мешал матери воспитывать сына в духе ее симпатий, но не
оставлял его вне всякого знакомства и с своими симпатиями. Пламенно
восторгаясь, он читал ему Вильгельма Телля, избранные места из Орлеанской
Девы и заставлял наизусть заучивать огненные стихи Фрейлиграта,
подготовлявшего германские умы к великому пожару 1848 года. Мать Василья
Райнера это ужасно пугало, но она не смела противоречить мужу и только
старалась усилить на сына свое кроткое влияние.
Так рос ребенок до своего семилетнего возраста в Петербурге. Он
безмерно горячо любил мать, но питал глубокое уважение к каждому слову отца
и благоговел перед его строгим взглядом.
Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он с почтением стоял
возле матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со
страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей
слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял перед
образом: ``но не моя, а Твоя да совершится воля``, и засыпал, носясь в
нарисованом ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою
волею железные цепи несносного рабства.
Собою осьмилетний Райнер был очаровательно хорош. Он был высок не по
летам, крепко сложен, имел русые кудри, тонкий, правильный нос, с кроткими
синими глазами матери и решительным подбородком отца. Лучшего мальчика
вообразить было трудно.
Приближался 1847 год. В Европе становилось неспокойно: опытные люди
предвидели бурю, которая и не замедлила разразиться. В конце 1847 вода
Ульрих Райнер имел несколько неприятностей по пансиону. Это его меньше
огорчало, чем сердило.
Наконец, возвратясь в один день с довольно долгого объяснения, он
громко запретил детям играть в республику и объявил, что более не будет
держать пансиона. Марья Михайловна, бледная и трепещущая, выслушала мужа,
запершись в его кабинете, и уже не плакала, а тихо объявила: ``Мы, Васенька,
должны ехать с отцом в Швейцарию``.
Пансион был распущен, деньги собраны, Марья Михайловна съездила с сыном
в Москву поклониться русским святыням, и Райнеры оставили Россию. На границе
Марья Михайловна с сыном стали на колени, поклонились до земли востоку и
заплакали; а старый Райнер сжал губы и сделал нетерпеливое движение. Он
стыдился уронить слезу. Они ехали на Кельн.
Ульрих Райнер, как молодой, нетерпеливый любовник, считал минуты, когда
он увидит старика Блюма. Наконец предстал и Блюм, и его пивной завод, и его
сын Роберт Блюм. Это было очень хорошее свидание. Я таких свиданий не умею
описывать. В доме старого пивовара всем было хорошо. Даже Марья Михайловна
вошла в очень хорошее состояние духа и была очень благодарна молодому
Роберту Блюму, который водил ее сына по историческому Кельну, объяснял ему
каждую достопримечательность города и напоминал его историю. Марья
Михайловна и сама сходила в неподражаемую кафедру, но для ее религиозного
настроения здесь было тяжело. Пр