одкрепи меня!`` -- молился в душе пастор. А в четырнадцати
шагах перед ним происходила другая драма.
-- Мы не будем стрелять в ребенка: эта женщина -- француженка. Мы не
будем убивать французское дитя! -- вполголоса произнесли плохо державшие
дисциплину солдаты консульской республики.
-- Что это! бунт! -- крикнул sous-lieutenant и, толкнув замершую у его
ног женщину, громко крикнул то самое ``пали``, которое заставило пастора
указать сыну в последний раз на Рютли.
Солдаты молча опустили к ноге заряженные ружья.
-- Der Teufel! (Черт! (нем.)) -- произнес страсбургский sous-lieutenant
и велел взять ребенка.
-- Прощай! -- сказал пастор, отдавая капралу сына. -- Будь честен и
люби мать.
Через пять минут в деревне всем послышалось, как будто на стол их была
сброшена горсть орехов, и тот же звук, хотя гораздо слабее, пронесся по
озеру и тихо отозвался стонущим эхом на Рютли.
Пастора Губерта Райнера не стало.
Его жена пришла в себя, когда все уже было кончено. Увидев маленького
Райнера в живых, она думала, что видит привидение: она ничего не слыхала
после сердитого крика: ``пали``.
Вдова Райнера покинула прелестную Рютли и переехала с сыном из Швица в
Женеву. Здесь, отказывая себе в самом необходимом, она старалась дать
Ульриху Райнеру возможно лучшее воспитание. В двадцать один год Ульрих
Райнер стал платить матери свой денежный долг. Он давал уроки и переменил с
матерью мансарду на довольно чистую комнату, и у них всякий день кипела
кастрюлька вкусного бульона. Но Ульрих Райнер не был доволен этим. Ему было
мало одного бульона, и тесна ему казалась Женева. Одни и те же виды,
несмотря на все свое великолепие, приглядываются, как женина красота, и
подстрекают любопытное влечение приподнять завесу других красот, отдохнуть
на другой груди, послушать, как бьется иное сердце.
В это время Европа поклонялась пред могуществом России и полна была
рассказов о славе, великодушии и просвещении Александра I.
Ульрих Райнер с великим трудом скопил небольшую сумму денег, обеспечил
на год мать и, оплаканный ею, уехал в Россию. Это было в 1816 году.
Ульрих Райнер приехал в Россию статным, прекрасным юношею. Он был похож
на своего могучего отца, но выражение его лица смягчилось некоторыми тонкими
чертами матери. С этого лица постоянно не сходило серьезное выражение
Губерта Райнера, но на нем не было Губертовой холодности и спокойной флегмы:
вместо них лицо это дышало французскою живостью характера. Оно было вместе и
серьезно и живо.
В то время иностранцам было много хода в России, и Ульрих Райнер не
остался долго без места и без дела. Тотчас же после приезда в Москву он
поступил гувернером в один пансион, а оттуда через два года уехал в
Калужскую губернию наставником к детям богатого князя Тотемского.
Здесь Ульрих Райнер провел семь лет, скопил малую толику капитальца и в
исходе седьмого года женился на русской девушке, служившей вместе с ним
около трех лет гувернанткой в том же доме князей Тотемских. Жена Ульриха
Райнера была прелестное создание. В ней могло пленять человека все, начиная
с ее ангельской русой головки до ангельской души, смотревшей сквозь кроткие
голубые глаза.
Это была русская женщина, поэтически восполняющая прелестные типы
женщин Бертольда Ауэрбаха. Она не была второю Женни, и здесь не место
говорит
шагах перед ним происходила другая драма.
-- Мы не будем стрелять в ребенка: эта женщина -- француженка. Мы не
будем убивать французское дитя! -- вполголоса произнесли плохо державшие
дисциплину солдаты консульской республики.
-- Что это! бунт! -- крикнул sous-lieutenant и, толкнув замершую у его
ног женщину, громко крикнул то самое ``пали``, которое заставило пастора
указать сыну в последний раз на Рютли.
Солдаты молча опустили к ноге заряженные ружья.
-- Der Teufel! (Черт! (нем.)) -- произнес страсбургский sous-lieutenant
и велел взять ребенка.
-- Прощай! -- сказал пастор, отдавая капралу сына. -- Будь честен и
люби мать.
Через пять минут в деревне всем послышалось, как будто на стол их была
сброшена горсть орехов, и тот же звук, хотя гораздо слабее, пронесся по
озеру и тихо отозвался стонущим эхом на Рютли.
Пастора Губерта Райнера не стало.
Его жена пришла в себя, когда все уже было кончено. Увидев маленького
Райнера в живых, она думала, что видит привидение: она ничего не слыхала
после сердитого крика: ``пали``.
Вдова Райнера покинула прелестную Рютли и переехала с сыном из Швица в
Женеву. Здесь, отказывая себе в самом необходимом, она старалась дать
Ульриху Райнеру возможно лучшее воспитание. В двадцать один год Ульрих
Райнер стал платить матери свой денежный долг. Он давал уроки и переменил с
матерью мансарду на довольно чистую комнату, и у них всякий день кипела
кастрюлька вкусного бульона. Но Ульрих Райнер не был доволен этим. Ему было
мало одного бульона, и тесна ему казалась Женева. Одни и те же виды,
несмотря на все свое великолепие, приглядываются, как женина красота, и
подстрекают любопытное влечение приподнять завесу других красот, отдохнуть
на другой груди, послушать, как бьется иное сердце.
В это время Европа поклонялась пред могуществом России и полна была
рассказов о славе, великодушии и просвещении Александра I.
Ульрих Райнер с великим трудом скопил небольшую сумму денег, обеспечил
на год мать и, оплаканный ею, уехал в Россию. Это было в 1816 году.
Ульрих Райнер приехал в Россию статным, прекрасным юношею. Он был похож
на своего могучего отца, но выражение его лица смягчилось некоторыми тонкими
чертами матери. С этого лица постоянно не сходило серьезное выражение
Губерта Райнера, но на нем не было Губертовой холодности и спокойной флегмы:
вместо них лицо это дышало французскою живостью характера. Оно было вместе и
серьезно и живо.
В то время иностранцам было много хода в России, и Ульрих Райнер не
остался долго без места и без дела. Тотчас же после приезда в Москву он
поступил гувернером в один пансион, а оттуда через два года уехал в
Калужскую губернию наставником к детям богатого князя Тотемского.
Здесь Ульрих Райнер провел семь лет, скопил малую толику капитальца и в
исходе седьмого года женился на русской девушке, служившей вместе с ним
около трех лет гувернанткой в том же доме князей Тотемских. Жена Ульриха
Райнера была прелестное создание. В ней могло пленять человека все, начиная
с ее ангельской русой головки до ангельской души, смотревшей сквозь кроткие
голубые глаза.
Это была русская женщина, поэтически восполняющая прелестные типы
женщин Бертольда Ауэрбаха. Она не была второю Женни, и здесь не место
говорит