на холодной воды выпивал, да так
ни с чем и отошел.
-- Ну ты! Зачем ты сюда пришел? -- смеясь, спросила Розанова
штабс-капитанша.
Нужно заметить, что она всем мужчинам после самого непродолжительного
знакомства говорила ты и звала их полуименем.
-- А что? помешал, что ли, чему? -- спросил Розанов.
-- Да нечего тебе здесь делать: ты ведь женатый, -- отвечала, смеясь,
Давыдовская.
-- Ничего, Прасковья Ивановна: он ведь уж три реки переехал, --
примирительно заметил Арапов.
-- О! В самом деле переехал! Ну так ты, Митька, теперь холостой, --
садись, брат. Наш еси, воспляшем с нами.
-- О чем дело-то? -- спросил, садяся, доктор.
-- Да вот про людей говорим, -- отвечал Арапов.
-- Ничего не понимаю, -- отвечал доктор.
-- О, толкушка бестолковая! Ты, Арапка, куда его по ночам водишь? --
перебила хозяйка.
-- Куда знаю, туда и вожу.
-- Кто-то там без него к его жене ходит? -- спросила Давыдовская,
смеясь и подмаргивая Арапову. Доктора неприятно кольнула эта наглая шутка: в
нем шевельнулись и сожаление о жене, и оскорбленная гордость, и унизительное
чувство ревности, пережившей любовь.
Дорого дал бы доктор, чтобы видеть в эту минуту горько досадившую ему
жену и избавить ее от малейшей возможности подобного намека.
-- Моя жена не таковская, -- проговорил он, чтобы сказать что-нибудь и
скрыть чувство едкой боли, произведенное в нем наглым намеком.
-- А почем знаешь? Ребята, что ли, говорили? -- смеясь, продолжала
Давыдовская. -- Нет, брат Митюша, люди говорят: кто верит жене в доме, а
лошади в поле, тот дурак.
-- Мало ли сколько глупостей говорят люди!
-- Да, люди глупы...
Доктора совсем передернуло, но он сохранил все наружное спокойствие и,
чтобы переменить разговор, сказал:
-- Не пройдемтесь ли немножко, Арапов?
-- Пожалуй, -- отвечал корректор и стал одеваться. Давыдовская вышла,
размахивая трубкой, которая у нее неудачно закурилась с одной стороны.
Розанов с Араповым вошли за Лефортовский дворец, в поле. Вечер стоял
тихий, безоблачный, по мостовой от Сокольников изредка трещали дрожки, а то
все было невозмутимо кругом.
Доктор лег на землю, Арапов последовал его примеру и, опустясь, запел
из Руслана :
Поле, поле! кто тебя усеял мертвыми костями?
-- Какая у вас всегда мрачная фантазия, Арапов, -- заметил сквозь зубы
доктор.
-- Каково, батюшка, на сердце, такова и песня.
-- Да что у вас такое на сердце?
-- Горе людское, неправда человеческая -- вот что! Проклят человек,
который спокойно смотрит на все, что происходит вокруг нас в наше время.
Надо помогать, а не сидеть сложа руки. Настает грозный час кровавого
расчета.
-- Зачем же кровавого?
-- Нет-с, дудки! Кровавого-с, кровавого...
-- Не понимаю я, чего вы хотите.
-- Правды хотим.
-- Какая это правда, -- кровью! В силе нет правды.
-- Клин клином-с выбивают, -- пожав плечами, отвечал Арапов.
-- Да какой же клин-то вы будете выбивать?
-- Враждебную нам силу, силу, давящую свободные стремления лучших людей
страны.
-- Эх, Арапов! Это все мечтания.
-- Нет-с, не мечтания.
-- Нет, мечтания. Я знаю Русь не по-писаному. Она живет сама по себе, и
ничего вы с нею не поделаете. Если что делать еще, так надо ладом делать, а
не на грудцы лезть. Никто с вами не пойдет, и что вы мне ни г
ни с чем и отошел.
-- Ну ты! Зачем ты сюда пришел? -- смеясь, спросила Розанова
штабс-капитанша.
Нужно заметить, что она всем мужчинам после самого непродолжительного
знакомства говорила ты и звала их полуименем.
-- А что? помешал, что ли, чему? -- спросил Розанов.
-- Да нечего тебе здесь делать: ты ведь женатый, -- отвечала, смеясь,
Давыдовская.
-- Ничего, Прасковья Ивановна: он ведь уж три реки переехал, --
примирительно заметил Арапов.
-- О! В самом деле переехал! Ну так ты, Митька, теперь холостой, --
садись, брат. Наш еси, воспляшем с нами.
-- О чем дело-то? -- спросил, садяся, доктор.
-- Да вот про людей говорим, -- отвечал Арапов.
-- Ничего не понимаю, -- отвечал доктор.
-- О, толкушка бестолковая! Ты, Арапка, куда его по ночам водишь? --
перебила хозяйка.
-- Куда знаю, туда и вожу.
-- Кто-то там без него к его жене ходит? -- спросила Давыдовская,
смеясь и подмаргивая Арапову. Доктора неприятно кольнула эта наглая шутка: в
нем шевельнулись и сожаление о жене, и оскорбленная гордость, и унизительное
чувство ревности, пережившей любовь.
Дорого дал бы доктор, чтобы видеть в эту минуту горько досадившую ему
жену и избавить ее от малейшей возможности подобного намека.
-- Моя жена не таковская, -- проговорил он, чтобы сказать что-нибудь и
скрыть чувство едкой боли, произведенное в нем наглым намеком.
-- А почем знаешь? Ребята, что ли, говорили? -- смеясь, продолжала
Давыдовская. -- Нет, брат Митюша, люди говорят: кто верит жене в доме, а
лошади в поле, тот дурак.
-- Мало ли сколько глупостей говорят люди!
-- Да, люди глупы...
Доктора совсем передернуло, но он сохранил все наружное спокойствие и,
чтобы переменить разговор, сказал:
-- Не пройдемтесь ли немножко, Арапов?
-- Пожалуй, -- отвечал корректор и стал одеваться. Давыдовская вышла,
размахивая трубкой, которая у нее неудачно закурилась с одной стороны.
Розанов с Араповым вошли за Лефортовский дворец, в поле. Вечер стоял
тихий, безоблачный, по мостовой от Сокольников изредка трещали дрожки, а то
все было невозмутимо кругом.
Доктор лег на землю, Арапов последовал его примеру и, опустясь, запел
из Руслана :
Поле, поле! кто тебя усеял мертвыми костями?
-- Какая у вас всегда мрачная фантазия, Арапов, -- заметил сквозь зубы
доктор.
-- Каково, батюшка, на сердце, такова и песня.
-- Да что у вас такое на сердце?
-- Горе людское, неправда человеческая -- вот что! Проклят человек,
который спокойно смотрит на все, что происходит вокруг нас в наше время.
Надо помогать, а не сидеть сложа руки. Настает грозный час кровавого
расчета.
-- Зачем же кровавого?
-- Нет-с, дудки! Кровавого-с, кровавого...
-- Не понимаю я, чего вы хотите.
-- Правды хотим.
-- Какая это правда, -- кровью! В силе нет правды.
-- Клин клином-с выбивают, -- пожав плечами, отвечал Арапов.
-- Да какой же клин-то вы будете выбивать?
-- Враждебную нам силу, силу, давящую свободные стремления лучших людей
страны.
-- Эх, Арапов! Это все мечтания.
-- Нет-с, не мечтания.
-- Нет, мечтания. Я знаю Русь не по-писаному. Она живет сама по себе, и
ничего вы с нею не поделаете. Если что делать еще, так надо ладом делать, а
не на грудцы лезть. Никто с вами не пойдет, и что вы мне ни г