. Кофейку напьемтесь. У меня что-то маленькая куксится; натерла ей
животик бабковою мазью, все не помогает, опять куксится. Вставайте,
посмотрите ее, пожалуйста: может быть, лекарства какого-нибудь нужно.
-- Сейчас, Дарья Афанасьевна, -- ответил доктор и через пять минут,
совсем одетый, пришел в спальню, где куксилась маленькая.
-- Что с нею?
-- Ничего; дайте ревеньку, и ничего больше не надо.
-- Где это вы всю ночь проходили, Дмитрий Петрович? А! Вот жене-то
написать надо! -- шутливо и ласково проговорила Дарья Афанасьевна.
-- Мы так с Араповым проходили, -- отвечал доктор.
Дарья Афанасьевна покачала головкою.
-- Что вы? -- спросил, улыбаясь, Розанов.
-- Да охота вам с ним возиться.
-- Да так.
-- Разве он нехороший человек?
-- Н... Нет, я о нем ничего дурного не знаю, только не люблю я его.
-- Не любите! А мне казалось, что вы с ним всегда так ласковы.
-- Да я ничего, только...
-- Только не любите? -- смеясь, договорил Розанов.
-- Да, -- коротко ответила Дарья Афанасьевна.
-- За что ж вы его не любите-то?
-- Так, -- актер он большой. Все только комедии из себя представляет.
Прошло два дня. Арапов несколько раз заходил к доктору мрачный и
таинственный, но не заводил никаких загадочных речей, а только держался
как-то трагически.
-- Что ты думаешь об Арапове? -- спросил однажды Розанов Нечая,
перебиравшего на своем столе бумаги.
-- О ком? -- наморщив брови, переспросил пристав.
-- Об Арапове? -- повторил доктор.
-- А бодай уси воны поиздыхали, -- с нетерпением отозвался Нечай.
-- Нет, серьезно?
-- Так соби ледащица, як и уси.
-- Ну, врешь, брат, он парень серьезный, -- возразил доктор.
Нечай посмотрел на него и, засмеявшись, спросил:
-- Это он тебе не про революцию ли про свою нагородыв? Слухай его! Ему
только и дела, что побрехеньки свои распускать. Знаю я сию революцию-то с
московьскими панычами: пугу покажи им, так геть, геть -- наче зайцы драпнут.
Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь да перекрестысь. Се мара. Нехай воны
на сели дурят, где люди просты, а мы бачимо на чем свинья хвост носит. Это,
можэ, у вас там на провинцыи так зараз и виру дают...
-- Ну нет, брат, у нас-то не очень. Поговорить -- так, а что другое,
так нет...
-- Ну, о то ж само и тут. А ты думаешь, что як воны що скажут, так и
вже и Бог зна що поробыться! Черт ма! Ничого не буде з московьскими
панычами. Як ту письню спивают у них: ``Ножки тонки, бочка звонки, хвостик
закорючкой``. Хиба ты их за людей уважаешь? Хиба от цэ люди? Ца крувченые
панычи, та й годи.
Доктор имел в своей жизни много доводов в пользу практического смысла
Нечая и взял его слова, как говоря в Малороссии, ``в думку``, но не усвоил
себе нечаевского взгляда на дела и на личность Арапова, а продолжал в него
всматриваться внимательнее.
На той же неделе Розанов перед вечером зашел к Арапову. День был
жаркий, и Арапов в одних панталонах валялся в своей спальне на клеенчатом
диване. Напротив его сидела Давыдовская в широчайшей холстинковой блузе, с
волосами, зачесанными по-детски, сбоку, и курила свою неизменную трубку.
И хозяйка и жилец были в духе и вели оживленную беседу. Давыдовская
повторяла свой любимый рассказ, как один важный московский генерал приезжал
к ней несколько раз в гости и по три графи
животик бабковою мазью, все не помогает, опять куксится. Вставайте,
посмотрите ее, пожалуйста: может быть, лекарства какого-нибудь нужно.
-- Сейчас, Дарья Афанасьевна, -- ответил доктор и через пять минут,
совсем одетый, пришел в спальню, где куксилась маленькая.
-- Что с нею?
-- Ничего; дайте ревеньку, и ничего больше не надо.
-- Где это вы всю ночь проходили, Дмитрий Петрович? А! Вот жене-то
написать надо! -- шутливо и ласково проговорила Дарья Афанасьевна.
-- Мы так с Араповым проходили, -- отвечал доктор.
Дарья Афанасьевна покачала головкою.
-- Что вы? -- спросил, улыбаясь, Розанов.
-- Да охота вам с ним возиться.
-- Да так.
-- Разве он нехороший человек?
-- Н... Нет, я о нем ничего дурного не знаю, только не люблю я его.
-- Не любите! А мне казалось, что вы с ним всегда так ласковы.
-- Да я ничего, только...
-- Только не любите? -- смеясь, договорил Розанов.
-- Да, -- коротко ответила Дарья Афанасьевна.
-- За что ж вы его не любите-то?
-- Так, -- актер он большой. Все только комедии из себя представляет.
Прошло два дня. Арапов несколько раз заходил к доктору мрачный и
таинственный, но не заводил никаких загадочных речей, а только держался
как-то трагически.
-- Что ты думаешь об Арапове? -- спросил однажды Розанов Нечая,
перебиравшего на своем столе бумаги.
-- О ком? -- наморщив брови, переспросил пристав.
-- Об Арапове? -- повторил доктор.
-- А бодай уси воны поиздыхали, -- с нетерпением отозвался Нечай.
-- Нет, серьезно?
-- Так соби ледащица, як и уси.
-- Ну, врешь, брат, он парень серьезный, -- возразил доктор.
Нечай посмотрел на него и, засмеявшись, спросил:
-- Это он тебе не про революцию ли про свою нагородыв? Слухай его! Ему
только и дела, что побрехеньки свои распускать. Знаю я сию революцию-то с
московьскими панычами: пугу покажи им, так геть, геть -- наче зайцы драпнут.
Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь да перекрестысь. Се мара. Нехай воны
на сели дурят, где люди просты, а мы бачимо на чем свинья хвост носит. Это,
можэ, у вас там на провинцыи так зараз и виру дают...
-- Ну нет, брат, у нас-то не очень. Поговорить -- так, а что другое,
так нет...
-- Ну, о то ж само и тут. А ты думаешь, что як воны що скажут, так и
вже и Бог зна що поробыться! Черт ма! Ничого не буде з московьскими
панычами. Як ту письню спивают у них: ``Ножки тонки, бочка звонки, хвостик
закорючкой``. Хиба ты их за людей уважаешь? Хиба от цэ люди? Ца крувченые
панычи, та й годи.
Доктор имел в своей жизни много доводов в пользу практического смысла
Нечая и взял его слова, как говоря в Малороссии, ``в думку``, но не усвоил
себе нечаевского взгляда на дела и на личность Арапова, а продолжал в него
всматриваться внимательнее.
На той же неделе Розанов перед вечером зашел к Арапову. День был
жаркий, и Арапов в одних панталонах валялся в своей спальне на клеенчатом
диване. Напротив его сидела Давыдовская в широчайшей холстинковой блузе, с
волосами, зачесанными по-детски, сбоку, и курила свою неизменную трубку.
И хозяйка и жилец были в духе и вели оживленную беседу. Давыдовская
повторяла свой любимый рассказ, как один важный московский генерал приезжал
к ней несколько раз в гости и по три графи