лодыми людьми. Арапов нанимал у Давыдовской две комнаты, в которые
вход был, однако, из общей передней. В первой комнате с диваном и двумя
большими зеркалами у него был гостиный покой, а во второй он устроил себе
кабинет и спальню. Кроме того, при этой задней, совершенно удаленной от
всякого соседства комнатке, в стене, была маленькая дверь в небольшой
чуланчик с каменным погребом, в котором у Арапова сидел на цепи злющий
барсук.
Арапову было лет тридцать от роду. Это был плотный, довольно сильный
человек с сверкающими черными глазами во впалых орбитах, с черными как смоль
волосами, густою окладистою бородою и смуглым цыганским лицом. Он был
неглуп, очень легкомыслен, по началу предприимчив, упрям и падок на риск.
Воспитывался он в одной из гимназий серединной губернии, приехал в Москву
искать счастья и, добыв после долгих скитальчеств место корректора,
доставлявшее ему около шестидесяти рублей в месяц, проводил жизнь довольно
беспечную и о будущем нимало не заботился.
По своим средствам он давно бы мог перенестись из Лефортова в другую,
более удобную часть Москвы, но ему никогда и в голову не приходило
расстаться с Давыдовскою и вытаскивать из погреба прикованного там барсука.
Кроме того, у Арапова в окрестностях Лефортовского дворца и в самом дворце
было очень большое знакомство.
В других частях города у него тоже было очень много знакомых. По
должности корректора он знал многих московских литераторов, особенно второй
руки; водился с музыкантами и вообще с самою разнородною московскою
публикою. У некоторых дам он слыл за очень умного человека и перед ними
обыкновенно печоринствовал.
И Давыдовская и ее постоялец были ежедневными посетителями Нечаев. Даже
мало сказать, что они были ежедневными посетителями, -- они вертелись там
постоянно, когда им некуда было деться, когда у себя им было скучно или
когда никуда не хотелось идти из дома.
Таким образом Розанову пришлось познакомиться с этими лицами в первый
же день своего переезда к Нечаю, потом он стал встречаться с ними по
нескольку раз каждый день, и они-то серьезно помешали ему приняться вплотную
за свою диссертацию.
Не успеет Розанов усесться и вчитаться, вдуматься, как по лестнице идет
Давыдовская, то будто бы покричать на нечаевских детей, рискующих сломать
себе на дворе шею, то поругать местного квартального надзирателя или
квартирную комиссию, то сообщить Дарье Афанасьевне новую сплетню на ее мужа.
Придет, да и сядет, и курит трубку за трубкою.
После двух часов возвращался домой Арапов. Он с первого же своего
знакомства с доктором удостоивал его своего особенного внимания и, с своей
стороны, успел очень сильно заинтересовать Розанова собою, Розанов хотя был
человек достаточно умный и достаточно опытный для того, чтобы не поддаваться
излишним увлечениям, но все-таки он был провинциал. Арапов стоял перед ним
как новый тип и казался ему существом в высшей степени загадочным. То Арапов
ругает на чем свет стоит все существующее, но ругает не так, как ругал
иногда Зарницын, по-фатски, и не так, как ругал сам Розанов, с сознанием
какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, --
Арапов ругался яростно, с пеною у рта, с сжатыми кулаками и с искрами
неумолимой мести в глазах, наливавшихся кровью; то он ходит по целым дням,
понурив г
вход был, однако, из общей передней. В первой комнате с диваном и двумя
большими зеркалами у него был гостиный покой, а во второй он устроил себе
кабинет и спальню. Кроме того, при этой задней, совершенно удаленной от
всякого соседства комнатке, в стене, была маленькая дверь в небольшой
чуланчик с каменным погребом, в котором у Арапова сидел на цепи злющий
барсук.
Арапову было лет тридцать от роду. Это был плотный, довольно сильный
человек с сверкающими черными глазами во впалых орбитах, с черными как смоль
волосами, густою окладистою бородою и смуглым цыганским лицом. Он был
неглуп, очень легкомыслен, по началу предприимчив, упрям и падок на риск.
Воспитывался он в одной из гимназий серединной губернии, приехал в Москву
искать счастья и, добыв после долгих скитальчеств место корректора,
доставлявшее ему около шестидесяти рублей в месяц, проводил жизнь довольно
беспечную и о будущем нимало не заботился.
По своим средствам он давно бы мог перенестись из Лефортова в другую,
более удобную часть Москвы, но ему никогда и в голову не приходило
расстаться с Давыдовскою и вытаскивать из погреба прикованного там барсука.
Кроме того, у Арапова в окрестностях Лефортовского дворца и в самом дворце
было очень большое знакомство.
В других частях города у него тоже было очень много знакомых. По
должности корректора он знал многих московских литераторов, особенно второй
руки; водился с музыкантами и вообще с самою разнородною московскою
публикою. У некоторых дам он слыл за очень умного человека и перед ними
обыкновенно печоринствовал.
И Давыдовская и ее постоялец были ежедневными посетителями Нечаев. Даже
мало сказать, что они были ежедневными посетителями, -- они вертелись там
постоянно, когда им некуда было деться, когда у себя им было скучно или
когда никуда не хотелось идти из дома.
Таким образом Розанову пришлось познакомиться с этими лицами в первый
же день своего переезда к Нечаю, потом он стал встречаться с ними по
нескольку раз каждый день, и они-то серьезно помешали ему приняться вплотную
за свою диссертацию.
Не успеет Розанов усесться и вчитаться, вдуматься, как по лестнице идет
Давыдовская, то будто бы покричать на нечаевских детей, рискующих сломать
себе на дворе шею, то поругать местного квартального надзирателя или
квартирную комиссию, то сообщить Дарье Афанасьевне новую сплетню на ее мужа.
Придет, да и сядет, и курит трубку за трубкою.
После двух часов возвращался домой Арапов. Он с первого же своего
знакомства с доктором удостоивал его своего особенного внимания и, с своей
стороны, успел очень сильно заинтересовать Розанова собою, Розанов хотя был
человек достаточно умный и достаточно опытный для того, чтобы не поддаваться
излишним увлечениям, но все-таки он был провинциал. Арапов стоял перед ним
как новый тип и казался ему существом в высшей степени загадочным. То Арапов
ругает на чем свет стоит все существующее, но ругает не так, как ругал
иногда Зарницын, по-фатски, и не так, как ругал сам Розанов, с сознанием
какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, --
Арапов ругался яростно, с пеною у рта, с сжатыми кулаками и с искрами
неумолимой мести в глазах, наливавшихся кровью; то он ходит по целым дням,
понурив г