ает
смерть``.
Но на этом и стала докторская диссертация лекаря cum euximia laude
Дмитрия Розанова. Скоро ему стало не до диссертации.
В том каменном полуэтаже, над которым находилась квартира Нечая, было
также пять жилых комнат. Три из них занимала хозяйка дома, штабс-капитанша
Давыдовская, а две нанимал корректор одной большой московской типографии,
Ардалион Михайлович Арапов. Давыдовская была дородная, белокурая барыня с
пробором на боку, с победоносным взором, веселым лицом, полным подбородком и
обилием всяких телес. Она была природная дедичка своего дома и распоряжалась
им полновластною госпожою.
Все знали, что у Давыдовской был некогда муж, маленький черненький
человечек, ходивший по праздникам в мундире с узенькими фалдочками и в
треугольной шляпе с черным пером. Но с давних пор это маленькое существо
перестало показываться в своем мундирчике со шляпою на голове, и о нем все
позабыли. Никуда не уезжал муж Давыдовской, и не выносили его на кладбище, а
так не стало его видно, да и только. И никто о нем не толковал. Если,
бывало, кому-нибудь из соседок доводилось, проходя мимо дома Давыдовской,
увидать, как она стоит с длинным чубуком в одной руке, а другою рукою
обирает сухие листья с волкомерии, то соседка столько замечала: ``а ведь
Давыдовчихин муж-то, должно что, еще жив``, и всякая совершенно
довольствовалась этим положением. А дело было в том, что всеми позабытый
штабс-капитан Давыдовский восьмой год преспокойно валялся без рук и ног в
параличе и любовался, как полнела и добрела во всю мочь его грозная
половина, с утра до ночи курившая трубку с длинным черешневым чубуком и
кропотавшаяся на семнадцатилетнюю девочку Липку, имевшую нарочитую
склонность к истреблению зажигательных спичек, которые вдова Давыдовская
имела другую слабость тщательно хранить на своем образнике как некую
особенную драгоценность или святыню.
Кроме этой слабости, штабс-капитанша имела две другие: она терпеть не
могла всякое начальство в огуле и рабски обожала всех молодых людей.
Начальство она ненавидела искони: всех начальствующих лиц, какого бы они
сана и возраста ни были, называла почему-то ``Моркобрунами`` и готова была
всегда устроить им какую-нибудь пакость. Эта ненависть штабс-капитанши
особенно проявлялась в разговорах о пенсиях и в сопротивлении всяким
объявлениям, доходящим до нее через полицейского хожалого. Она, например, не
позволяла дворнику мести тротуаров, когда это требовалось полициею; не
зажигала в положенные дни плошек; не красила труб и вообще демонстрировала.
Причина такого озлобления штабс-капитанши против начальства лежала в отказе,
полученном на ее просьбу о полном пенсионе за службу мужа. Раболепная же
любовь к молодежи имела, разумеется, другие причины, до которых нам столько
же дела, сколько разбитому параличом и недвижимому капитану. Люди толковали
разное; но люди, как известно, бывают иногда чересчур подозрительны. Дворник
Антроп Иванович, и Липка, и нечаевская кухарка Устинья даже порешили себе
кое-что насчет тесной приязни Давыдовчихи с ее жильцом Араповым, но
достоверно, что в этом случае они совершенно ошибались. Тут дело было
совершенно чистое. Давыдовская любила Арапова просто потому, что он молод,
что с ним можно врать всякую скоромь и, сидя у него, можно встречаться с
разными мо
смерть``.
Но на этом и стала докторская диссертация лекаря cum euximia laude
Дмитрия Розанова. Скоро ему стало не до диссертации.
В том каменном полуэтаже, над которым находилась квартира Нечая, было
также пять жилых комнат. Три из них занимала хозяйка дома, штабс-капитанша
Давыдовская, а две нанимал корректор одной большой московской типографии,
Ардалион Михайлович Арапов. Давыдовская была дородная, белокурая барыня с
пробором на боку, с победоносным взором, веселым лицом, полным подбородком и
обилием всяких телес. Она была природная дедичка своего дома и распоряжалась
им полновластною госпожою.
Все знали, что у Давыдовской был некогда муж, маленький черненький
человечек, ходивший по праздникам в мундире с узенькими фалдочками и в
треугольной шляпе с черным пером. Но с давних пор это маленькое существо
перестало показываться в своем мундирчике со шляпою на голове, и о нем все
позабыли. Никуда не уезжал муж Давыдовской, и не выносили его на кладбище, а
так не стало его видно, да и только. И никто о нем не толковал. Если,
бывало, кому-нибудь из соседок доводилось, проходя мимо дома Давыдовской,
увидать, как она стоит с длинным чубуком в одной руке, а другою рукою
обирает сухие листья с волкомерии, то соседка столько замечала: ``а ведь
Давыдовчихин муж-то, должно что, еще жив``, и всякая совершенно
довольствовалась этим положением. А дело было в том, что всеми позабытый
штабс-капитан Давыдовский восьмой год преспокойно валялся без рук и ног в
параличе и любовался, как полнела и добрела во всю мочь его грозная
половина, с утра до ночи курившая трубку с длинным черешневым чубуком и
кропотавшаяся на семнадцатилетнюю девочку Липку, имевшую нарочитую
склонность к истреблению зажигательных спичек, которые вдова Давыдовская
имела другую слабость тщательно хранить на своем образнике как некую
особенную драгоценность или святыню.
Кроме этой слабости, штабс-капитанша имела две другие: она терпеть не
могла всякое начальство в огуле и рабски обожала всех молодых людей.
Начальство она ненавидела искони: всех начальствующих лиц, какого бы они
сана и возраста ни были, называла почему-то ``Моркобрунами`` и готова была
всегда устроить им какую-нибудь пакость. Эта ненависть штабс-капитанши
особенно проявлялась в разговорах о пенсиях и в сопротивлении всяким
объявлениям, доходящим до нее через полицейского хожалого. Она, например, не
позволяла дворнику мести тротуаров, когда это требовалось полициею; не
зажигала в положенные дни плошек; не красила труб и вообще демонстрировала.
Причина такого озлобления штабс-капитанши против начальства лежала в отказе,
полученном на ее просьбу о полном пенсионе за службу мужа. Раболепная же
любовь к молодежи имела, разумеется, другие причины, до которых нам столько
же дела, сколько разбитому параличом и недвижимому капитану. Люди толковали
разное; но люди, как известно, бывают иногда чересчур подозрительны. Дворник
Антроп Иванович, и Липка, и нечаевская кухарка Устинья даже порешили себе
кое-что насчет тесной приязни Давыдовчихи с ее жильцом Араповым, но
достоверно, что в этом случае они совершенно ошибались. Тут дело было
совершенно чистое. Давыдовская любила Арапова просто потому, что он молод,
что с ним можно врать всякую скоромь и, сидя у него, можно встречаться с
разными мо