.
-- И место у тебя неприятное такое.
-- И не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда,
то и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як о ней думать.
От пожалел еще Господь, что жену дал добрую; а то бы просто хоть повеситься.
-- Доходов нет?
-- Бывает иной раз, да что это!..
-- Погано, брат, знаю, что погано.
-- А нельзя и без того.
-- Знаю.
Приятели оба вздохнули.
-- У тебя жена здешняя? -- спросил Розанов.
-- Здешняя; дьяконская дочь с Арбата. А ты, Дмитрий, счастлив в семье?
-- Да, ничего, -- отвечал доктор, стараясь смотреть в сторону.
В тот же день Розанов перед вечером переехал из челышевских номеров к
Нечаю и поселился в его кабинете, где Дарья Афанасьевна поставила железную
кровать, ширмы и маленький комодец.
Доктор был очень тронут этим теплым вниманием и, прощаясь после ужина,
крепко пожал хозяевам руку.
-- А этот ваш приятель, Евграф Федорович, очень несчастлив чем-то, --
говорила, раздеваясь, Дарья Афанасьевна.
-- Почему ты так думаешь, Даша?
-- Да так, я уж это вижу. Как он вечером стал ласкать нашу Милочку, я
сейчас увидала, что у него в жизни есть большое несчастье.
"Глава вторая. ПЕРВЫЕ ДНИ И ПЕРВЫЕ ЗНАКОМСТВА"
Нечай только напрасно рассчитывал вспоминать с Розановым на свободе
старину или играть с ним в шахи. Ни для того, ни для другого у него не было
свободного времени. Утро выгоняло его из дома, и поздний вечер не всегда
заставал его дома.
Тяжелая, неблагодарная, беспокойная и многоответственная служба
поглощала все время пристава. Она не дозволяла ему даже налюбоваться семьею,
для которой он был и слугой и кормильцем. Даже, возвратясь домой, он не имел
свободного времени. Все корпел он над своими запутанными и перепутанными
следственными делами.
Дарью Афанасьевну очень огорчала такая каторжная жизнь мужа. Она часто
любила помечтать, как бы им выбиться из этой проклятой должности, а сам
Нечай даже ни о чем не мечтал. Он вез как ломовая лошадь, которая, шатаясь и
дрожа, вытягивает воз из одного весеннего зажора, для того чтобы попасть с
ним в другой, потому что свернуть в сторону некуда.
Благодаря строгой бережливости Дарьи Афанасьевны в доме Нечая не было
видно грязной, неряшливой нужды, но концы едва-едва сходились с концами, и
чистенькая бедность была видна каждому, кто умел бы повсмотреться в детские
платьица и перештопанные холстинковые капотики самой Дарьи Афанасьевны.
Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил,
что тут живется гораздо потруднее, и переполнялся еще большим почтением и
благодарностью к Нечаю и особенно к его простодушной жене. С ней они с
первого же дня стали совершенно своими людьми и доверчиво болтали друг с
другом обо всем, что брело на ум.
В конце второй недели после переезда к Нечаям доктор, рывшийся каждый
день в своих книгах и записках, сшил из бумаги большую тетрадь и стал писать
психиатрическую диссертацию. Наверху, под заглавием, Розанов выставил очень
красивое место из апофтегм Гиппократа:
``Quod medicamenta non sanat ignis sanat, quod ignis non sanat ferrum
sanat, quod ferrum non sanat mors sanat``. Hippokrates: Apophthegmata. То
есть: ``Чего не вылечивают лекарства -- вылечивает огонь; чего не вылечивает
огонь -- вылечивает железо; чего не вылечивает железо -- вылечив
-- И место у тебя неприятное такое.
-- И не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда,
то и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як о ней думать.
От пожалел еще Господь, что жену дал добрую; а то бы просто хоть повеситься.
-- Доходов нет?
-- Бывает иной раз, да что это!..
-- Погано, брат, знаю, что погано.
-- А нельзя и без того.
-- Знаю.
Приятели оба вздохнули.
-- У тебя жена здешняя? -- спросил Розанов.
-- Здешняя; дьяконская дочь с Арбата. А ты, Дмитрий, счастлив в семье?
-- Да, ничего, -- отвечал доктор, стараясь смотреть в сторону.
В тот же день Розанов перед вечером переехал из челышевских номеров к
Нечаю и поселился в его кабинете, где Дарья Афанасьевна поставила железную
кровать, ширмы и маленький комодец.
Доктор был очень тронут этим теплым вниманием и, прощаясь после ужина,
крепко пожал хозяевам руку.
-- А этот ваш приятель, Евграф Федорович, очень несчастлив чем-то, --
говорила, раздеваясь, Дарья Афанасьевна.
-- Почему ты так думаешь, Даша?
-- Да так, я уж это вижу. Как он вечером стал ласкать нашу Милочку, я
сейчас увидала, что у него в жизни есть большое несчастье.
"Глава вторая. ПЕРВЫЕ ДНИ И ПЕРВЫЕ ЗНАКОМСТВА"
Нечай только напрасно рассчитывал вспоминать с Розановым на свободе
старину или играть с ним в шахи. Ни для того, ни для другого у него не было
свободного времени. Утро выгоняло его из дома, и поздний вечер не всегда
заставал его дома.
Тяжелая, неблагодарная, беспокойная и многоответственная служба
поглощала все время пристава. Она не дозволяла ему даже налюбоваться семьею,
для которой он был и слугой и кормильцем. Даже, возвратясь домой, он не имел
свободного времени. Все корпел он над своими запутанными и перепутанными
следственными делами.
Дарью Афанасьевну очень огорчала такая каторжная жизнь мужа. Она часто
любила помечтать, как бы им выбиться из этой проклятой должности, а сам
Нечай даже ни о чем не мечтал. Он вез как ломовая лошадь, которая, шатаясь и
дрожа, вытягивает воз из одного весеннего зажора, для того чтобы попасть с
ним в другой, потому что свернуть в сторону некуда.
Благодаря строгой бережливости Дарьи Афанасьевны в доме Нечая не было
видно грязной, неряшливой нужды, но концы едва-едва сходились с концами, и
чистенькая бедность была видна каждому, кто умел бы повсмотреться в детские
платьица и перештопанные холстинковые капотики самой Дарьи Афанасьевны.
Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил,
что тут живется гораздо потруднее, и переполнялся еще большим почтением и
благодарностью к Нечаю и особенно к его простодушной жене. С ней они с
первого же дня стали совершенно своими людьми и доверчиво болтали друг с
другом обо всем, что брело на ум.
В конце второй недели после переезда к Нечаям доктор, рывшийся каждый
день в своих книгах и записках, сшил из бумаги большую тетрадь и стал писать
психиатрическую диссертацию. Наверху, под заглавием, Розанов выставил очень
красивое место из апофтегм Гиппократа:
``Quod medicamenta non sanat ignis sanat, quod ignis non sanat ferrum
sanat, quod ferrum non sanat mors sanat``. Hippokrates: Apophthegmata. То
есть: ``Чего не вылечивают лекарства -- вылечивает огонь; чего не вылечивает
огонь -- вылечивает железо; чего не вылечивает железо -- вылечив