ни каждого человека хоть раз бывает такая пора, когда он бывает
эгоистом, -- продолжал Вязмитинов тем же тоном, несколько сконфуженно и
робко.
-- Не должно быть такой поры, -- заметила Женни.
-- Когда человек... когда человеку... одно существо начинает заменять
весь мир, в его голове и сердце нет места для этого мира.
-- Это очень дурно.
-- Но это всегда так бывает.
-- Может быть, и не всегда. Почему вы можете знать, что происходит в
чужом сердце? Вы можете говорить только за себя.
Вязмитинов порывисто встал и хотел ходить по комнате. Женни остановила
его среди залы, сказав:
-- Сядьте, пожалуйста, Николай Степанович; папа очень чутко спит, его
могут разбудить ваши шаги, а это ему вредно.
-- Простите, Бога ради, -- сказал Вязмитинов и снова сел против
хозяйки.
-- Евгения Петровна! -- начал он, помолчав.
-- Что? -- спросила, взглянув на него, Женни.
-- Я давно хотел спросить...
-- Спрашивайте.
-- Вы мне будете отвечать искренно, откровенно?
-- Franchement? (Откровенно? (фр.)) -- спросила Женни с легкой улыбкой,
которая мелькнула по ее лицу и тотчас же уступила место прежнему грустному
выражению.
-- Нет, вы не смейтесь. То, о чем я хочу спросить вас, для меня вовсе
не смешно, Евгения Петровна. Здесь дело идет о счастье целой жизни.
Женни слегка смутилась и сказала:
-- Говорите.
А сама нагнулась к работе.
-- Я хотел вам сказать... и я не вижу, зачем мне молчать далее... Вы
сами видите, что... я вас люблю.
Женни покраснела как маков цвет, еще пристальнее потупила глаза в
работу, и игла быстро мелькала в ее ручке.
-- Я люблю вас, Евгения Петровна, -- повторил Вязмитинов, -- я хотел бы
быть вашим другом и слугою на целую жизнь... Скажите же, скажите одно слово!
-- Какое вы странное время выбрали! -- могла только выговорить
совершенно смущенная Женни.
-- Разве не все равно время?
-- Нет, не все равно; мой отец болен, может быть опасен, и вы в такую
минуту вызываете меня на ответ о... личных чувствах. Я теперь должна
заботиться об отце, а не... о чем другом.
-- Но разве я не заботился бы с вами о вашем отце и о вас? Ваш отец
давно знает меня, вы тоже знаете, что я люблю вас.
Гловацкая не отвечала.
-- Евгения Петровна! -- начал опять еще покорнее Вязмитинов. -- Я ведь
ничего не прошу: я только хотел бы услышать из ваших уст одно, одно слово,
что вы не оттолкнете моего чувства.
-- Я вас не отталкиваю, -- прошептала Женни, и на ее шитье скатились
две чистые слезки.
-- Так вы любите меня? -- счастливо спросил Вязмитинов.
-- Как вам нужны слова! -- прошептала Женни и, закрыв платком глаза,
быстро ушла в свою комнату.
Петру Лукичу после покойного сна было гораздо лучше. Он сидел в
постели, обложенный подушками, и пил потихоньку воду с малиновым сиропом.
Женни сидела возле его кровати; на столике горела свеча под зеленым
абажуром.
В восемь часов вечера пришел Вязмитинов.
-- Вот, Евгения Петровна, -- начал он после первого приветствия, --
Розанов-то наш легок на помине. Только поговорили о нем сегодня, прихожу
домой, а от него письмо.
-- Что ж он пишет вам? -- спросила Женни, несколько конфузясь того, о
чем сегодня говорили.
-- Ему прекрасно: он определился ординатором в очень хорошую больницу,
работает, готовит диссертаци
эгоистом, -- продолжал Вязмитинов тем же тоном, несколько сконфуженно и
робко.
-- Не должно быть такой поры, -- заметила Женни.
-- Когда человек... когда человеку... одно существо начинает заменять
весь мир, в его голове и сердце нет места для этого мира.
-- Это очень дурно.
-- Но это всегда так бывает.
-- Может быть, и не всегда. Почему вы можете знать, что происходит в
чужом сердце? Вы можете говорить только за себя.
Вязмитинов порывисто встал и хотел ходить по комнате. Женни остановила
его среди залы, сказав:
-- Сядьте, пожалуйста, Николай Степанович; папа очень чутко спит, его
могут разбудить ваши шаги, а это ему вредно.
-- Простите, Бога ради, -- сказал Вязмитинов и снова сел против
хозяйки.
-- Евгения Петровна! -- начал он, помолчав.
-- Что? -- спросила, взглянув на него, Женни.
-- Я давно хотел спросить...
-- Спрашивайте.
-- Вы мне будете отвечать искренно, откровенно?
-- Franchement? (Откровенно? (фр.)) -- спросила Женни с легкой улыбкой,
которая мелькнула по ее лицу и тотчас же уступила место прежнему грустному
выражению.
-- Нет, вы не смейтесь. То, о чем я хочу спросить вас, для меня вовсе
не смешно, Евгения Петровна. Здесь дело идет о счастье целой жизни.
Женни слегка смутилась и сказала:
-- Говорите.
А сама нагнулась к работе.
-- Я хотел вам сказать... и я не вижу, зачем мне молчать далее... Вы
сами видите, что... я вас люблю.
Женни покраснела как маков цвет, еще пристальнее потупила глаза в
работу, и игла быстро мелькала в ее ручке.
-- Я люблю вас, Евгения Петровна, -- повторил Вязмитинов, -- я хотел бы
быть вашим другом и слугою на целую жизнь... Скажите же, скажите одно слово!
-- Какое вы странное время выбрали! -- могла только выговорить
совершенно смущенная Женни.
-- Разве не все равно время?
-- Нет, не все равно; мой отец болен, может быть опасен, и вы в такую
минуту вызываете меня на ответ о... личных чувствах. Я теперь должна
заботиться об отце, а не... о чем другом.
-- Но разве я не заботился бы с вами о вашем отце и о вас? Ваш отец
давно знает меня, вы тоже знаете, что я люблю вас.
Гловацкая не отвечала.
-- Евгения Петровна! -- начал опять еще покорнее Вязмитинов. -- Я ведь
ничего не прошу: я только хотел бы услышать из ваших уст одно, одно слово,
что вы не оттолкнете моего чувства.
-- Я вас не отталкиваю, -- прошептала Женни, и на ее шитье скатились
две чистые слезки.
-- Так вы любите меня? -- счастливо спросил Вязмитинов.
-- Как вам нужны слова! -- прошептала Женни и, закрыв платком глаза,
быстро ушла в свою комнату.
Петру Лукичу после покойного сна было гораздо лучше. Он сидел в
постели, обложенный подушками, и пил потихоньку воду с малиновым сиропом.
Женни сидела возле его кровати; на столике горела свеча под зеленым
абажуром.
В восемь часов вечера пришел Вязмитинов.
-- Вот, Евгения Петровна, -- начал он после первого приветствия, --
Розанов-то наш легок на помине. Только поговорили о нем сегодня, прихожу
домой, а от него письмо.
-- Что ж он пишет вам? -- спросила Женни, несколько конфузясь того, о
чем сегодня говорили.
-- Ему прекрасно: он определился ординатором в очень хорошую больницу,
работает, готовит диссертаци