теперь очень мила, деньги есть,
везде приняты. Бахаревы...
-- Я о них не говорю, -- осторожно предупредила Женни.
-- Ну, а доктору нельзя было оставаться.
-- Отчего же нельзя? разве, думаете, ему там лучше?
-- Конечно, в этом не может быть никакого сомнения. Тут было все: и
недостатки, и необходимость пользоваться источниками доходов, которые ему
всегда были гадки, и вражда вне дома, и вражда в доме: ведь это каторга! Я
не знаю, как он до сих пор терпел.
-- Странная его барыня, -- проговорила Женни.
-- Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, Боже ты мой! То
убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу свои вещи. То
расходится, то сходится. Люди, которым Розанов сапог бы своих не дал
чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней
жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести?
-- Да что, она не любит, что ли?
-- А Бог ее ведает! Ее никак разобрать нельзя. Ее ведь если расспросить
по совести, так она и сама не знает, из-за чего у нее сыр-бор горит.
-- Не хотят уступить друг другу. Ему бы уж поравнодушней смотреть на
нее, что ли?
-- Да ведь нельзя же, Евгения Петровна, чтобы он одобрял ее
чудотворства. Чужим людям это случай свои гуманные словеса в ход пустить, а
ведь ему они больны.
-- Да, это правда, -- проронила с сожалением Женни после короткой
паузы: -- а все-таки она жалка.
-- Ни капли она мне не жалка.
Женни покачала неодобрительно головою.
-- Право, -- подтвердил Вязмитинов, -- что тут жалеть палача. Скверная
должность, да ведь сама такую выбрала .
-- Вы думаете -- она злая?
-- Прежде я этого не думал, а теперь утверждаю, что она женщина злая.
-- И как же он ее именно выбрал?
-- Что выбрал, Евгения Петровна! Русский человек зачастую сапоги
покупает осмотрительнее, чем женится. А вы то скажите, что ведь Розанов
молод и для него возможны небезнадежные привязанности, а вот сколько лет его
знаем, в этом роде ничего похожего у него не было.
Женни промолчала.
-- Вы не припомните, Николай Степанович, когда доктор стал собираться в
Москву? -- спросила Женни после долгой паузы.
-- Не помню, право. Да он и не собирался, а как-то разом в один день
уехал.
-- Это было после того, как приезжала сюда Лиза и говорила, что брат
Ольги Сергеевны выписывает их в Москву.
-- Не помню, право. У меня плохая память, да я и не видал никакой связи
в этих событиях.
-- И я тоже... Я только так спросила.
-- Я не заметил, как это все рассыпалось и мы с вами остались одни.
-- Да, -- задумчиво произнесла Женни.
-- Вам говорил Помада, что и он собирается в Москву?
-- Говорил, -- отвечала спокойно Женни.
-- Сидел, сидел сиднем в Мереве, а тут разошелся, -- заметил
Вязмитинов.
Гловацкий кашлянул в своем кабинете.
Женни встала, подошла на цыпочках к его двери, послушала и через пять
минут возвратилась и снова села на свое место. В комнате было совершенно
тихо. Женни дошила нитку, вдернула другую и, взглянув на Вязмитинова, стала
шить снова. Вязмитинов долго сидел и молчал, не сводя глаз с Женни.
-- В самом деле, я как-то ничего не замечал, -- начал он, как бы
разговаривая сам с собою. -- Я видел только себя, и ни до кого остальных мне
не было дела.
Женни спокойно шила.
-- В жиз
везде приняты. Бахаревы...
-- Я о них не говорю, -- осторожно предупредила Женни.
-- Ну, а доктору нельзя было оставаться.
-- Отчего же нельзя? разве, думаете, ему там лучше?
-- Конечно, в этом не может быть никакого сомнения. Тут было все: и
недостатки, и необходимость пользоваться источниками доходов, которые ему
всегда были гадки, и вражда вне дома, и вражда в доме: ведь это каторга! Я
не знаю, как он до сих пор терпел.
-- Странная его барыня, -- проговорила Женни.
-- Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, Боже ты мой! То
убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу свои вещи. То
расходится, то сходится. Люди, которым Розанов сапог бы своих не дал
чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней
жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести?
-- Да что, она не любит, что ли?
-- А Бог ее ведает! Ее никак разобрать нельзя. Ее ведь если расспросить
по совести, так она и сама не знает, из-за чего у нее сыр-бор горит.
-- Не хотят уступить друг другу. Ему бы уж поравнодушней смотреть на
нее, что ли?
-- Да ведь нельзя же, Евгения Петровна, чтобы он одобрял ее
чудотворства. Чужим людям это случай свои гуманные словеса в ход пустить, а
ведь ему они больны.
-- Да, это правда, -- проронила с сожалением Женни после короткой
паузы: -- а все-таки она жалка.
-- Ни капли она мне не жалка.
Женни покачала неодобрительно головою.
-- Право, -- подтвердил Вязмитинов, -- что тут жалеть палача. Скверная
должность, да ведь сама такую выбрала .
-- Вы думаете -- она злая?
-- Прежде я этого не думал, а теперь утверждаю, что она женщина злая.
-- И как же он ее именно выбрал?
-- Что выбрал, Евгения Петровна! Русский человек зачастую сапоги
покупает осмотрительнее, чем женится. А вы то скажите, что ведь Розанов
молод и для него возможны небезнадежные привязанности, а вот сколько лет его
знаем, в этом роде ничего похожего у него не было.
Женни промолчала.
-- Вы не припомните, Николай Степанович, когда доктор стал собираться в
Москву? -- спросила Женни после долгой паузы.
-- Не помню, право. Да он и не собирался, а как-то разом в один день
уехал.
-- Это было после того, как приезжала сюда Лиза и говорила, что брат
Ольги Сергеевны выписывает их в Москву.
-- Не помню, право. У меня плохая память, да я и не видал никакой связи
в этих событиях.
-- И я тоже... Я только так спросила.
-- Я не заметил, как это все рассыпалось и мы с вами остались одни.
-- Да, -- задумчиво произнесла Женни.
-- Вам говорил Помада, что и он собирается в Москву?
-- Говорил, -- отвечала спокойно Женни.
-- Сидел, сидел сиднем в Мереве, а тут разошелся, -- заметил
Вязмитинов.
Гловацкий кашлянул в своем кабинете.
Женни встала, подошла на цыпочках к его двери, послушала и через пять
минут возвратилась и снова села на свое место. В комнате было совершенно
тихо. Женни дошила нитку, вдернула другую и, взглянув на Вязмитинова, стала
шить снова. Вязмитинов долго сидел и молчал, не сводя глаз с Женни.
-- В самом деле, я как-то ничего не замечал, -- начал он, как бы
разговаривая сам с собою. -- Я видел только себя, и ни до кого остальных мне
не было дела.
Женни спокойно шила.
-- В жиз