да есть люди!``
Через два дня она опять заехала к Женни и сказала, что ей нездоровится,
позвала Розанова, поговорила с ним несколько минут и опять уехала.
А затем начинается пробел, который объяснится следующею главою.
"Глава тридцать первая. ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ И ВООБЩЕ ГЛАВА, РЕЗЮМИРУЮЩАЯ ПЕРВУЮ КНИГУ"
Обширная пойма, на которую выходили два окна залы Гловацких, снова была
покрыта белым пушистым снегом, и просвирнина гусыня снова растаскивала за
ноги поседевших гренадеров. В доме смотрителя все ходили на цыпочках и
говорили вполголоса. Петр Лукич был очень трудно болен. Стоял сумрачный
декабрьский день, и порошил снег; на дворе было два часа.
Женни по обыкновению сидела и работала у окна. Глаза у нее были
наплаканы докрасна и даже несколько припухли.
В дверь, запертую изнутри передней, послышался легкий, осторожный стук.
Женни встала, утерла глаза и отперла переднюю. Вошел Вязмитинов.
-- Что? -- спросил он, снимая пальто.
-- Ничего: все то же самое, -- отвечала Женни и тихо пошла к своему
столику.
-- Папа не спал всю ночь и теперь уснул очень крепко, -- сказала Женни,
не поднимая глаз от работы.
-- Это хорошо. А доктор был сегодня?
-- Нет, не был; да что, он, кажется...
-- Ничего не понимает, вы хотите сказать?
-- Не знаю, и вообще он как-то не внушает к себе доверия. Папа тоже на
него не полагается. Вчера с вечера он все бредил, звал Розанова.
-- Да, теперь Розанова поневоле вспомнишь.
-- Его всегда вспомнишь, не только теперь. Вы давно не получали от него
известия?
-- Давно. Я всего только два письма имел от него из Москвы; одно вскоре
после его отъезда, так в конце сентября, а другое в октябре; он на мое имя
выслал дочери какие-то безделушки.
-- А вы ему давно писали?
-- Тоже давно.
-- Зачем же вы не пишете?
-- Да о чем писать-то, Евгения Петровна?
Разговор на несколько минут прекратился.
-- Я тоже давно не имею о нем никакого известия: Лиза и о себе почти
ничего не пишет.
-- Что она в самом деле там делает? Ведь наверное же доктор у них
бывает.
-- Бог их знает. Я знаю только одно, что мне очень жаль Лизу.
-- И кто бы мог думать?.. -- проговорила про себя Женни после некоторой
паузы. -- Кто бы мог думать, что все пойдет так как-то... Странно как идет
нынче жизнь!
-- Каждому, Евгения Петровна, его жизнь кажется и странною и трудною.
-- Ну нет. Все говорят, что нынче как-то все пошло скорее, что ли, или
тревожнее.
-- Старым людям всегда представляется, что в их время все было как-то
умнее и лучше. Конечно, у всякого времени свои стремления и свои заботы:
климат, и тот меняется. Но только во всем, что произошло около нас с тех
пор, как вы дома, я не вижу ничего, что было бы из ряда вон. Зарницын
женился на Кожуховой -- это дело самое обыкновенное. Муж ее умер, она стала
увядать, история с князем стала ей надоедать, а Зарницын молод, хорош,
говорить умеет, отчего ж ей было не женить его на себе? Бахаревы уехали в
Москву, да отчего ж им было не ехать туда, имея деньги и дочерей невест?
Розанов уехал потому, что тут уж его совсем дошли.
-- То-то все и странно. Зарницын все толковал о свободе действий, о
труде и женился так как-то...
-- Не беспокойтесь о нем: он очень счастлив и либерал еще более, чем
когда-нибудь. Что ж ему. Кожухова еще и
Через два дня она опять заехала к Женни и сказала, что ей нездоровится,
позвала Розанова, поговорила с ним несколько минут и опять уехала.
А затем начинается пробел, который объяснится следующею главою.
"Глава тридцать первая. ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ И ВООБЩЕ ГЛАВА, РЕЗЮМИРУЮЩАЯ ПЕРВУЮ КНИГУ"
Обширная пойма, на которую выходили два окна залы Гловацких, снова была
покрыта белым пушистым снегом, и просвирнина гусыня снова растаскивала за
ноги поседевших гренадеров. В доме смотрителя все ходили на цыпочках и
говорили вполголоса. Петр Лукич был очень трудно болен. Стоял сумрачный
декабрьский день, и порошил снег; на дворе было два часа.
Женни по обыкновению сидела и работала у окна. Глаза у нее были
наплаканы докрасна и даже несколько припухли.
В дверь, запертую изнутри передней, послышался легкий, осторожный стук.
Женни встала, утерла глаза и отперла переднюю. Вошел Вязмитинов.
-- Что? -- спросил он, снимая пальто.
-- Ничего: все то же самое, -- отвечала Женни и тихо пошла к своему
столику.
-- Папа не спал всю ночь и теперь уснул очень крепко, -- сказала Женни,
не поднимая глаз от работы.
-- Это хорошо. А доктор был сегодня?
-- Нет, не был; да что, он, кажется...
-- Ничего не понимает, вы хотите сказать?
-- Не знаю, и вообще он как-то не внушает к себе доверия. Папа тоже на
него не полагается. Вчера с вечера он все бредил, звал Розанова.
-- Да, теперь Розанова поневоле вспомнишь.
-- Его всегда вспомнишь, не только теперь. Вы давно не получали от него
известия?
-- Давно. Я всего только два письма имел от него из Москвы; одно вскоре
после его отъезда, так в конце сентября, а другое в октябре; он на мое имя
выслал дочери какие-то безделушки.
-- А вы ему давно писали?
-- Тоже давно.
-- Зачем же вы не пишете?
-- Да о чем писать-то, Евгения Петровна?
Разговор на несколько минут прекратился.
-- Я тоже давно не имею о нем никакого известия: Лиза и о себе почти
ничего не пишет.
-- Что она в самом деле там делает? Ведь наверное же доктор у них
бывает.
-- Бог их знает. Я знаю только одно, что мне очень жаль Лизу.
-- И кто бы мог думать?.. -- проговорила про себя Женни после некоторой
паузы. -- Кто бы мог думать, что все пойдет так как-то... Странно как идет
нынче жизнь!
-- Каждому, Евгения Петровна, его жизнь кажется и странною и трудною.
-- Ну нет. Все говорят, что нынче как-то все пошло скорее, что ли, или
тревожнее.
-- Старым людям всегда представляется, что в их время все было как-то
умнее и лучше. Конечно, у всякого времени свои стремления и свои заботы:
климат, и тот меняется. Но только во всем, что произошло около нас с тех
пор, как вы дома, я не вижу ничего, что было бы из ряда вон. Зарницын
женился на Кожуховой -- это дело самое обыкновенное. Муж ее умер, она стала
увядать, история с князем стала ей надоедать, а Зарницын молод, хорош,
говорить умеет, отчего ж ей было не женить его на себе? Бахаревы уехали в
Москву, да отчего ж им было не ехать туда, имея деньги и дочерей невест?
Розанов уехал потому, что тут уж его совсем дошли.
-- То-то все и странно. Зарницын все толковал о свободе действий, о
труде и женился так как-то...
-- Не беспокойтесь о нем: он очень счастлив и либерал еще более, чем
когда-нибудь. Что ж ему. Кожухова еще и