Доктор опустил весла и закрыл лицо.
-- Вы, кажется, плачете? -- спросила Лиза.
-- Плачу, -- спокойно отвечал доктор.
-- Это уж из рук вон! Что, наконец, вас так мучает? Доктор! доктор!
неужели и вы уже стали ничтожеством, и в вас заглохло все человеческое?
Розанов долго молчал и разом спокойно поднял голову.
-- Что? -- спросила глядевшая на него Лиза.
-- Вы правы.
-- Так ступайте же, и чем скорее, тем лучше.
-- У меня нет денег.
-- Это вздор. У меня есть около двухсот рублей моих собственных, и вы
меня обидите, если не возьмете их у меня взаймы.
-- Нет, не возьму.
-- Я вам сказала, что вы меня обидите и лишите права принять со
временем от вас, может быть, большую услугу. -- Так уедете? -- спросила она,
вставая, когда лодка причаливала к берегу.
-- Уеду, -- решительно отвечал Розанов.
-- Ваше слово.
-- Да.
На берегу показался Помада, сидящий с свернутым большим платком на
коленях.
-- И еще... -- сказала Лиза тихо и не смотря на доктора, -- еще... Не
пейте, Розанов. Работайте над собой, и вы об этом не пожалеете: все будет,
все придет, и новая жизнь, и чистые заботы, и новое счастье. Я меньше вас
живу, но удивляюсь, как это вы можете не видеть ничего впереди.
Сказав это, Лиза оперлась на руку Помады и, дойдя с ним молча до
крыльца, прошла тихонько в комнату Женни. Доктор отправился было домой, но
Вязмитинов и Гловацкий, высунувшись из окна, упросили его зайти. В зале
опять был Зарницын, неожиданно возвратившийся с несколькими бутылками
шампанского, которые просил у Гловацкого позволения распить.
Общество было навеселе, и продолжалась картежная игра. Сафьянос
либеральничал с Зарницыным и, по временам обращаясь к Помаде, говорил:
-- Вы, господин Помада, подумайте о васем слузэнии. Я вам вверяю пост,
господин Помада, вы долзны руководить детей к цести: тэпэрь такое время.
-- Именно такое время, -- подтверждал Зарницын.
Доктор сел у стола, и семинарист философского класса, взглянув на
Розанова, мог бы написать отличную задачку о внутреннем и внешнем человеке.
Здесь был только зоологический Розанов, а был еще где-то другой, бесплотный
Розанов, который летал то около детской кроватки с голубым ситцевым
занавесом, то около постели, на которой спала женщина с расходящимися
бровями, дерзостью и эгоизмом на недурном, но искаженном злостью лице, то
бродил по необъятной пустыне, ловя какой-то неясный женский образ, возле
которого ему хотелось упасть, зарыдать, выплакать свое горе и, вставши по
одному слову на ноги, начать наново жизнь сознательную, с бестрепетным
концом в пятом акте драмы.
А зоологический Розанов машинально наливал себе пятый стакан хересу и
молча сидел, держа на руках свою отяжелевшую голову.
Когда далеко летавший Розанов возвратился в себя, он не узнал своего
жилища: там был чад, сквозь который все представлялось как-то безобразно, и
чувствовалась неудержимая потребность лично вмешаться в это безобразие и
сделать еще безобразнее.
-- Стуо мне! стуо мне моздно сделать! -- восклицал Сафьянос,
многозначительно засосав губу, -- у мэнэ есть свой король, свое
правительство. Я всегда могу писать король Оттон. Стуо мнэ! Наса сторона --
хоросая сторона.
-- У вас маслины все едят, -- заметил Розанов.
-- Да. У нас усе, усе р
-- Вы, кажется, плачете? -- спросила Лиза.
-- Плачу, -- спокойно отвечал доктор.
-- Это уж из рук вон! Что, наконец, вас так мучает? Доктор! доктор!
неужели и вы уже стали ничтожеством, и в вас заглохло все человеческое?
Розанов долго молчал и разом спокойно поднял голову.
-- Что? -- спросила глядевшая на него Лиза.
-- Вы правы.
-- Так ступайте же, и чем скорее, тем лучше.
-- У меня нет денег.
-- Это вздор. У меня есть около двухсот рублей моих собственных, и вы
меня обидите, если не возьмете их у меня взаймы.
-- Нет, не возьму.
-- Я вам сказала, что вы меня обидите и лишите права принять со
временем от вас, может быть, большую услугу. -- Так уедете? -- спросила она,
вставая, когда лодка причаливала к берегу.
-- Уеду, -- решительно отвечал Розанов.
-- Ваше слово.
-- Да.
На берегу показался Помада, сидящий с свернутым большим платком на
коленях.
-- И еще... -- сказала Лиза тихо и не смотря на доктора, -- еще... Не
пейте, Розанов. Работайте над собой, и вы об этом не пожалеете: все будет,
все придет, и новая жизнь, и чистые заботы, и новое счастье. Я меньше вас
живу, но удивляюсь, как это вы можете не видеть ничего впереди.
Сказав это, Лиза оперлась на руку Помады и, дойдя с ним молча до
крыльца, прошла тихонько в комнату Женни. Доктор отправился было домой, но
Вязмитинов и Гловацкий, высунувшись из окна, упросили его зайти. В зале
опять был Зарницын, неожиданно возвратившийся с несколькими бутылками
шампанского, которые просил у Гловацкого позволения распить.
Общество было навеселе, и продолжалась картежная игра. Сафьянос
либеральничал с Зарницыным и, по временам обращаясь к Помаде, говорил:
-- Вы, господин Помада, подумайте о васем слузэнии. Я вам вверяю пост,
господин Помада, вы долзны руководить детей к цести: тэпэрь такое время.
-- Именно такое время, -- подтверждал Зарницын.
Доктор сел у стола, и семинарист философского класса, взглянув на
Розанова, мог бы написать отличную задачку о внутреннем и внешнем человеке.
Здесь был только зоологический Розанов, а был еще где-то другой, бесплотный
Розанов, который летал то около детской кроватки с голубым ситцевым
занавесом, то около постели, на которой спала женщина с расходящимися
бровями, дерзостью и эгоизмом на недурном, но искаженном злостью лице, то
бродил по необъятной пустыне, ловя какой-то неясный женский образ, возле
которого ему хотелось упасть, зарыдать, выплакать свое горе и, вставши по
одному слову на ноги, начать наново жизнь сознательную, с бестрепетным
концом в пятом акте драмы.
А зоологический Розанов машинально наливал себе пятый стакан хересу и
молча сидел, держа на руках свою отяжелевшую голову.
Когда далеко летавший Розанов возвратился в себя, он не узнал своего
жилища: там был чад, сквозь который все представлялось как-то безобразно, и
чувствовалась неудержимая потребность лично вмешаться в это безобразие и
сделать еще безобразнее.
-- Стуо мне! стуо мне моздно сделать! -- восклицал Сафьянос,
многозначительно засосав губу, -- у мэнэ есть свой король, свое
правительство. Я всегда могу писать король Оттон. Стуо мнэ! Наса сторона --
хоросая сторона.
-- У вас маслины все едят, -- заметил Розанов.
-- Да. У нас усе, усе р