раза воскликнули:
-- Боже мой! Боже мой! -- и успокоились на его счет. Бахарев горячо
принял к сердцу горе своего приятеля.
Он сперва полетел к нему, дергал усами, дымил без пощады, разводил
врозь руки и говорил:
-- Ты того, Петруха... Ты не этого... Не падай духом. Все, брат, надо
переносить. У нас в полку тоже это случилось. У нас раз одного ротмистра
разжаловали в солдаты. Разжаловали, пять лет был в солдатах, а потом
отличился и опять пошел: теперь полициймейстером служит на Волге; женился на
немке и два дома собственные купил. Ты не огорчайся: мало ли что в молодости
бывает!
Петра Лукича все это нисколько не утешало. Бахарев поехал к сестре.
Мать Агния с большим вниманием и участием выслушала всю историю и глубоко
вздохнула.
-- Что ты думаешь, сестра? -- спросил Бахарев.
-- Что ж тут думать: не минует, бедняжка, красной шапки да ранца.
-- Как бы помочь?
-- Ничем тут не поможешь.
-- Написать бы кому-нибудь.
-- Ну, и что ж выйдет?
-- Да все-таки...
-- Ничего не сделаешь, будет солдатом непременно.
-- Старика жаль.
-- Да и его самого не меньше жаль: парень молодой.
-- Он-то выслужится!
-- Хоть и выслужится, а лучшие годы пропали.
-- Ты подумай, сестра, нельзя ли чего попробовать?
Игуменья скрестила на груди руки и задумалась.
-- Там кто теперь генерал-губернатором? -- спросила она после долгого
размышления. Бахарев назвал фамилию.
-- Я с его женой когда-то коротка была, да ведь это давно; она забыла
уж, я думаю, что я и на свете-то существую.
Вышла пауза.
-- Попробуй попроси, -- сказал Бахарев.
-- Да я сама думаю так. Что ж: спыток -- не убыток.
Игуменья медленно встала, вынула из комода зеленый бархатный портфель,
достала листок бумаги, аккуратно сравняла его края и, подумав с минутку,
написала две заглавные строчки. Бахарев встал и начал ходить по комнате,
стараясь ступать возможно тише, как волтижорский и дрессированный конь,
беспрестанно смотря на задумчивое лицо пишущей сестры.
Подстерегши, когда мать Агния, дописав страничку, повертывала листок,
опять тщательно сравнивая его уголышки и сглаживая сгиб длинным розовым
ногтем, Бахарев остановился и сказал:
-- Ведь что публично-то все это наделали, вот что гадко.
-- Да не публично этих дел и не делают, -- спокойно отвечала игуменья.
-- Положим, ну вздуй его, каналью, на конюшне, ну, наконец, на улице; а
то в таком здании!
Мать Агния обмакнула перо и, снимая с него приставшее волоконце,
проговорила:
-- Пословица есть, мой милый, что ``дуракам и в алтаре не спускают``,
-- и с этим начала новую страницу.
-- Ну, вот тебе и письмо, -- посылай. Посмотрим, что выйдет, --
говорила игуменья, подавая брату совсем готовый конверт.
-- Хоть бы скорее один конец был.
-- Будет и конец.
Помада кипел и весь расходовался на споры, находя средства поддерживать
их даже с Зиной и Софи, не представлявшими ему никаких возражений.
-- За идею, за идею, -- шумел он. -- Идею должно отстаивать. Ну что ж
делать: ну, будет солдат! Что ж делать? За идею права нельзя не стоять;
нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит
индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю.
Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою
-- Боже мой! Боже мой! -- и успокоились на его счет. Бахарев горячо
принял к сердцу горе своего приятеля.
Он сперва полетел к нему, дергал усами, дымил без пощады, разводил
врозь руки и говорил:
-- Ты того, Петруха... Ты не этого... Не падай духом. Все, брат, надо
переносить. У нас в полку тоже это случилось. У нас раз одного ротмистра
разжаловали в солдаты. Разжаловали, пять лет был в солдатах, а потом
отличился и опять пошел: теперь полициймейстером служит на Волге; женился на
немке и два дома собственные купил. Ты не огорчайся: мало ли что в молодости
бывает!
Петра Лукича все это нисколько не утешало. Бахарев поехал к сестре.
Мать Агния с большим вниманием и участием выслушала всю историю и глубоко
вздохнула.
-- Что ты думаешь, сестра? -- спросил Бахарев.
-- Что ж тут думать: не минует, бедняжка, красной шапки да ранца.
-- Как бы помочь?
-- Ничем тут не поможешь.
-- Написать бы кому-нибудь.
-- Ну, и что ж выйдет?
-- Да все-таки...
-- Ничего не сделаешь, будет солдатом непременно.
-- Старика жаль.
-- Да и его самого не меньше жаль: парень молодой.
-- Он-то выслужится!
-- Хоть и выслужится, а лучшие годы пропали.
-- Ты подумай, сестра, нельзя ли чего попробовать?
Игуменья скрестила на груди руки и задумалась.
-- Там кто теперь генерал-губернатором? -- спросила она после долгого
размышления. Бахарев назвал фамилию.
-- Я с его женой когда-то коротка была, да ведь это давно; она забыла
уж, я думаю, что я и на свете-то существую.
Вышла пауза.
-- Попробуй попроси, -- сказал Бахарев.
-- Да я сама думаю так. Что ж: спыток -- не убыток.
Игуменья медленно встала, вынула из комода зеленый бархатный портфель,
достала листок бумаги, аккуратно сравняла его края и, подумав с минутку,
написала две заглавные строчки. Бахарев встал и начал ходить по комнате,
стараясь ступать возможно тише, как волтижорский и дрессированный конь,
беспрестанно смотря на задумчивое лицо пишущей сестры.
Подстерегши, когда мать Агния, дописав страничку, повертывала листок,
опять тщательно сравнивая его уголышки и сглаживая сгиб длинным розовым
ногтем, Бахарев остановился и сказал:
-- Ведь что публично-то все это наделали, вот что гадко.
-- Да не публично этих дел и не делают, -- спокойно отвечала игуменья.
-- Положим, ну вздуй его, каналью, на конюшне, ну, наконец, на улице; а
то в таком здании!
Мать Агния обмакнула перо и, снимая с него приставшее волоконце,
проговорила:
-- Пословица есть, мой милый, что ``дуракам и в алтаре не спускают``,
-- и с этим начала новую страницу.
-- Ну, вот тебе и письмо, -- посылай. Посмотрим, что выйдет, --
говорила игуменья, подавая брату совсем готовый конверт.
-- Хоть бы скорее один конец был.
-- Будет и конец.
Помада кипел и весь расходовался на споры, находя средства поддерживать
их даже с Зиной и Софи, не представлявшими ему никаких возражений.
-- За идею, за идею, -- шумел он. -- Идею должно отстаивать. Ну что ж
делать: ну, будет солдат! Что ж делать? За идею права нельзя не стоять;
нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит
индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю.
Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою