олитово дело и следить за его ходом.
Ответы приходили редко и далеко не удовлетворительные, а старик и Женни
дорожили каждым словом, касающимся арестанта. Самым радостным из всех
известий, вымоленных Вязмитиновым во время этой томительной тревоги, был
слух, что дело ожидает прибытия сильного лица, в благодушие и мягкосердечие
которого крепко веровали.
Ни старик, ни Женни, ни Вязмитинов не осуждали Ипполита, но сильно
скорбели об ожидавшей его участи. Зарницын потирал от радости руки и горой
стоял за Ипполита.
-- Молодец! молодец! -- говорил он. -- Время слов кончается, надо
действовать и действовать. Да, надо действовать, надо. Век жертв
очистительных просит; жертв век просит!
Старик и Женни не возражали, они чувствовали только неутешную скорбь.
Доктора это обстоятельство тоже сильно поразило. Другое дело слышать об
известном положении человека, которого мы лично не знали, и совсем другое,
когда в этом положении представляется нам человек близкий, да еще столь
молодой, что привычка все заставляет глядеть на него как на ребенка. Доктору
было жаль Ипполита; он злился и молчал. Лиза относилась к этому делу весьма
спокойно.
-- Что ж делать! -- сказала она, выслушав первый раз отчаянный рассказ
Женни. -- Береги отца, вот все, что ты можешь сделать, а горем уж ничему не
поможешь.
Возвратясь в деревню с семьею после непродолжительного житья в городе,
Лиза опять изменилась. Ее глаза совсем выздоровели; она теперь не
раздражалась, не сердилась и даже много меньше читала, но, видимо,
сосредоточилась в себе и не то чтобы примирилась со всем ее окружающим, а
как бы не замечала его вовсе. В Лизе обнаружился тонкий житейский такт,
которого до сих пор не было. Свои холодные, даже презрительные отношения к
ежедневным хлопотам и интересам всех окружающих ее людей она выдерживала
ровно, с невозмутимым спокойствием, никому ни в чем не попереча, никого
ничем не задирая. Ольга Сергеевна находила, что Лиза упрыгалась и начинает
браться за ум. Сестры тоже были ею очень довольны. Она равнодушно
выслушивала все их заявления, ни в чем почти не возражала и давала на все
самые терпимые ответы. К отцу Лиза была очень нежна и внимательна, к Женни
тоже. Но как ни спокойна была собственная натура Женни, ее не удовлетворяла
спокойная внимательность Лизы. Она ничего от нее не требовала, старалась
избегать всяких рассуждений о ней, но чуяла сердцем, что происходит в
подруге, и нимало не радовалась ее видимому спокойствию. Зина, Софи и Ольга
Сергеевна были все те же. Зина не могла застегнуть лифа; ходила в широких
блузах, необыкновенно шедших к ее высокой фигуре, и беспрестанно совещалась
с докторами и акушерами. Она готовилась быть матерью, но снова уехала от
мужа и проживала в Мереве.
Софи тосковала донельзя; гусары выступили, и в деревне шла жизнь,
невыносимая для женщин, подобных этой барышне, безучастной ко всему, кроме
болтовни и шума. Ольга Сергеевна Богу молилась, кошек чесала, иногда
раскладывала гранпасьянс и в антрактах ныла. Чаще всего они ныли втроем:
Ольга Сергеевна, Зина и Софи. Ныли они обо всем: о предстоящих родах Зины, о
грубости Егора Николаевича, об отсутствии женихов для Сони, о тоске
деревенской жизни и об ехидстве прислуги, за которою никак не усмотришь. Об
Ипполите Гловацком они не заныли, но по два
Ответы приходили редко и далеко не удовлетворительные, а старик и Женни
дорожили каждым словом, касающимся арестанта. Самым радостным из всех
известий, вымоленных Вязмитиновым во время этой томительной тревоги, был
слух, что дело ожидает прибытия сильного лица, в благодушие и мягкосердечие
которого крепко веровали.
Ни старик, ни Женни, ни Вязмитинов не осуждали Ипполита, но сильно
скорбели об ожидавшей его участи. Зарницын потирал от радости руки и горой
стоял за Ипполита.
-- Молодец! молодец! -- говорил он. -- Время слов кончается, надо
действовать и действовать. Да, надо действовать, надо. Век жертв
очистительных просит; жертв век просит!
Старик и Женни не возражали, они чувствовали только неутешную скорбь.
Доктора это обстоятельство тоже сильно поразило. Другое дело слышать об
известном положении человека, которого мы лично не знали, и совсем другое,
когда в этом положении представляется нам человек близкий, да еще столь
молодой, что привычка все заставляет глядеть на него как на ребенка. Доктору
было жаль Ипполита; он злился и молчал. Лиза относилась к этому делу весьма
спокойно.
-- Что ж делать! -- сказала она, выслушав первый раз отчаянный рассказ
Женни. -- Береги отца, вот все, что ты можешь сделать, а горем уж ничему не
поможешь.
Возвратясь в деревню с семьею после непродолжительного житья в городе,
Лиза опять изменилась. Ее глаза совсем выздоровели; она теперь не
раздражалась, не сердилась и даже много меньше читала, но, видимо,
сосредоточилась в себе и не то чтобы примирилась со всем ее окружающим, а
как бы не замечала его вовсе. В Лизе обнаружился тонкий житейский такт,
которого до сих пор не было. Свои холодные, даже презрительные отношения к
ежедневным хлопотам и интересам всех окружающих ее людей она выдерживала
ровно, с невозмутимым спокойствием, никому ни в чем не попереча, никого
ничем не задирая. Ольга Сергеевна находила, что Лиза упрыгалась и начинает
браться за ум. Сестры тоже были ею очень довольны. Она равнодушно
выслушивала все их заявления, ни в чем почти не возражала и давала на все
самые терпимые ответы. К отцу Лиза была очень нежна и внимательна, к Женни
тоже. Но как ни спокойна была собственная натура Женни, ее не удовлетворяла
спокойная внимательность Лизы. Она ничего от нее не требовала, старалась
избегать всяких рассуждений о ней, но чуяла сердцем, что происходит в
подруге, и нимало не радовалась ее видимому спокойствию. Зина, Софи и Ольга
Сергеевна были все те же. Зина не могла застегнуть лифа; ходила в широких
блузах, необыкновенно шедших к ее высокой фигуре, и беспрестанно совещалась
с докторами и акушерами. Она готовилась быть матерью, но снова уехала от
мужа и проживала в Мереве.
Софи тосковала донельзя; гусары выступили, и в деревне шла жизнь,
невыносимая для женщин, подобных этой барышне, безучастной ко всему, кроме
болтовни и шума. Ольга Сергеевна Богу молилась, кошек чесала, иногда
раскладывала гранпасьянс и в антрактах ныла. Чаще всего они ныли втроем:
Ольга Сергеевна, Зина и Софи. Ныли они обо всем: о предстоящих родах Зины, о
грубости Егора Николаевича, об отсутствии женихов для Сони, о тоске
деревенской жизни и об ехидстве прислуги, за которою никак не усмотришь. Об
Ипполите Гловацком они не заныли, но по два