дет. Даже большой стенной
ковер, составлявший одну из непоследних ``шикозностей`` Зарницына, висел
микось-накось, как будто его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче,
потому что владелец его скоро вон выедет.
Каков был Зарницын в своей домашней обстановке, таков он был и во всем.
Доктор Розанов его напрасно обзывал Рудиным: он гораздо более был
Хлестаковым, чем Рудиным, а может быть, и это сравнение не совсем идет ему.
Зарницын, находясь в положении Хлестакова, при тогдашней среде сильно
тяготел бы и к хлестаковщине и к репетиловщине. В эпоху, описываемую в нашем
романе, тоже нельзя сказать, чтобы он не тяготел к ним. Но в эту эпоху ни
Репетилов не хвастался бы тем, что ``шумим, братец шумим``, ни Иван
Александрович Хлестаков не рассказывал бы о тридцати тысячах скачущих
курьерах и неудержимой чиновничьей дрожке, начинающейся непосредственно с
его появлением в департамент. Позволительно думать, что они могли
хлестаковствовать и репетиловствовать совсем иначе, изобличая известную
солидарность натур с натурою несметного числа Зарницыных (которых нисколько
не должно оскорблять такое сопоставление, ибо они никаким образом не могут
быть почитаемы наихудшими людьми земли русской).
Зарницын не любил заниматься по-вязмитиновски, серьезно. Он брал все
кое-как, налетом, и все у него сходило. Новая весна его застала в положении
очень скучном. Ему как-то все принадоело. Он не знал, чем заняться, и начал
обличительную повесть с самыми картинными намеками и с неисчерпаемым морем
гражданского чувства. Но повесть на первых же порах запуталась в массе этого
нового чувства -- и стала. Зарницын тревожно тосковал, суетился, заговаривал
о темных предчувствиях, о борьбе с собою, наконец, прочитав несколько
народных сцен, появившихся в это время в печати, уж задумал было
коробейничать. Но милосердному року угодно было указать ему на иной путь, а
на этом пути и развлечение.
В одно очень погожее утро одного погожего дня Зарницын получил с почты
письмо, служившее довольно ясным доказательством, что местный уездный
почтмейстер вовсе не имел слабости Шпекина к чужой переписке. Получив такое
письмо, Зарницын вырос на два вершка.
Он прочел его раз, прочел другой, наконец третий и побежал к
Вязмитинову.
-- Что, ты на днях ничего не получал? -- спросил он, входя и кладя
фуражку.
-- Ничего, -- отвечал Вязмитинов.
-- Ниоткуда?
-- Ниоткуда.
-- А что такое?
-- Так.
Зарницын зашагал по комнате, то улыбаясь, то приставляя ко лбу палец.
Вязмитинов, зная Зарницына, дал ему порисоваться. Походив, Зарницын
остановился перед Вязмитиновым и спросил:
-- Ты помнишь этих двух господ?
-- Каких? -- спокойно спросил Вязмитинов, моргнув при этом каким-то
экстраординарным образом.
-- Ну, Боже мой! Что были прошлой осенью на бале у Бахарева.
-- Да там много было.
-- Ну, этот, как его, иностранец... Райнер?
-- Помню, -- с невозмутимым спокойствием отвечал Вязмитинов.
-- С ним был молодой человек Пархоменко.
-- И этого помню.
-- Вот его письмо.
-- Что ж это такое? -- спросил Вязмитинов, безучастно глядя на
положенное перед ним письмо.
-- Читай!
Вязмитинов медленно развернул письмо.
-- Вот отсюда читай, -- указал Зарницын.
``Нужны люди, способные действовать, вес
ковер, составлявший одну из непоследних ``шикозностей`` Зарницына, висел
микось-накось, как будто его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче,
потому что владелец его скоро вон выедет.
Каков был Зарницын в своей домашней обстановке, таков он был и во всем.
Доктор Розанов его напрасно обзывал Рудиным: он гораздо более был
Хлестаковым, чем Рудиным, а может быть, и это сравнение не совсем идет ему.
Зарницын, находясь в положении Хлестакова, при тогдашней среде сильно
тяготел бы и к хлестаковщине и к репетиловщине. В эпоху, описываемую в нашем
романе, тоже нельзя сказать, чтобы он не тяготел к ним. Но в эту эпоху ни
Репетилов не хвастался бы тем, что ``шумим, братец шумим``, ни Иван
Александрович Хлестаков не рассказывал бы о тридцати тысячах скачущих
курьерах и неудержимой чиновничьей дрожке, начинающейся непосредственно с
его появлением в департамент. Позволительно думать, что они могли
хлестаковствовать и репетиловствовать совсем иначе, изобличая известную
солидарность натур с натурою несметного числа Зарницыных (которых нисколько
не должно оскорблять такое сопоставление, ибо они никаким образом не могут
быть почитаемы наихудшими людьми земли русской).
Зарницын не любил заниматься по-вязмитиновски, серьезно. Он брал все
кое-как, налетом, и все у него сходило. Новая весна его застала в положении
очень скучном. Ему как-то все принадоело. Он не знал, чем заняться, и начал
обличительную повесть с самыми картинными намеками и с неисчерпаемым морем
гражданского чувства. Но повесть на первых же порах запуталась в массе этого
нового чувства -- и стала. Зарницын тревожно тосковал, суетился, заговаривал
о темных предчувствиях, о борьбе с собою, наконец, прочитав несколько
народных сцен, появившихся в это время в печати, уж задумал было
коробейничать. Но милосердному року угодно было указать ему на иной путь, а
на этом пути и развлечение.
В одно очень погожее утро одного погожего дня Зарницын получил с почты
письмо, служившее довольно ясным доказательством, что местный уездный
почтмейстер вовсе не имел слабости Шпекина к чужой переписке. Получив такое
письмо, Зарницын вырос на два вершка.
Он прочел его раз, прочел другой, наконец третий и побежал к
Вязмитинову.
-- Что, ты на днях ничего не получал? -- спросил он, входя и кладя
фуражку.
-- Ничего, -- отвечал Вязмитинов.
-- Ниоткуда?
-- Ниоткуда.
-- А что такое?
-- Так.
Зарницын зашагал по комнате, то улыбаясь, то приставляя ко лбу палец.
Вязмитинов, зная Зарницына, дал ему порисоваться. Походив, Зарницын
остановился перед Вязмитиновым и спросил:
-- Ты помнишь этих двух господ?
-- Каких? -- спокойно спросил Вязмитинов, моргнув при этом каким-то
экстраординарным образом.
-- Ну, Боже мой! Что были прошлой осенью на бале у Бахарева.
-- Да там много было.
-- Ну, этот, как его, иностранец... Райнер?
-- Помню, -- с невозмутимым спокойствием отвечал Вязмитинов.
-- С ним был молодой человек Пархоменко.
-- И этого помню.
-- Вот его письмо.
-- Что ж это такое? -- спросил Вязмитинов, безучастно глядя на
положенное перед ним письмо.
-- Читай!
Вязмитинов медленно развернул письмо.
-- Вот отсюда читай, -- указал Зарницын.
``Нужны люди, способные действовать, вес