! Любовь-это полное слияние умов, мыслей, душ,
интересов, а не одних только тел. Любовь - громадное, великое чувство,
могучее, как мир, а вовсе не валянье в постели. Такой любви нет между нами,
Любочка. Если она придет, это будет чудесным счастьем н для тебя и для меня.
А пока - я твой друг, верный товарищ на жизненном пути. И довольно, и
баста... Я хотя и не чужд человеческих слабостей, но считаю себя честным
человеком.
Любка точно завяла. "Он думает, что я хочу, чтобы он на мне женился. И
совсем мне это не надо, - печально думала она.-Можно жить и так. Живут же
другие на содержании. И, говорят, - гораздо лучше, чем покрутившись вокруг
аналоя. Что тут худого? Мирно, тихо, благородно... Я бы ему чулки штопала,
полы мыла бы, стряпала... что попроще. Конечно, ему когда-нибудь выйдет
линия жениться на богатой. Ну уж, наверно, он так не выбросит на улицу, в
чем мать родила. Хоть и дурачок и болтает много, а видно, человек
порядочный. Обеспечит все-таки чем-нибудь. А может быть, и взаправду
приглядится, привыкнет? Я девица простая, скромная и на измену никогда не
согласная. Ведь, говорят, бывает так-то... Надо только вида ему ке
показывать. А что он опять придет ко мне в постель и придет сегодня же
вечером - это как бог свят".
И Лихонин тоже задумался, замолк и заскучал; он уже чувствовал тяготу
взятого на себя непосильного подвига. Поэтому он даже обрадовался, когда в
дверь постучали; и на его окрик "войдите" вошли два студента: Соловьев и
ночевавший у него Нижерадзе.
Соловьев, рослый и уже тучноватый, с широким румяным волжским лицом и
светлой маленькой вьющейся бородкой, принадлежал к тем добрым, веселым и
простым малым, которых достаточно много в любом университете. Он делил свои
досуги, - а досуга у него было двадцать четыре часа в сутки, - между пивной
и шатаньем по бульварам, между бильярдом, винтом, театром, чтением газет и
романов и зрелищами цирковой борьбы; короткие же промежутки употреблял на
еду, спанье, домашнюю починку туалета, при помощи ниток, картона, булавок и
чернил, и на сокращенную, самую реальную любовь к случайной женщине из
кухни, передней или с улицы. Как и вся молодежь его круга, он сам считал
себя революционером, хотя тяготился политическими спорами, раздорами и
взаимными колкостями и, не перенося чтения революционных брошюр и журналов,
был в деле почти полным невеждой. Поэтому он не достиг даже самого малого
партийного посвящения. хотя иногда ему давались кое-какие поручения вовсе
небезопасного свойства, смысл которых ему не уясняли. И не напрасно
полагались на его твердую совесть: он все исполнял быстро, точно, со смелой
верой в мировую важность дела, с беззаботной улыбкой и с широким презрением
к возможной погибели. Он укрывал нелегальных товарищей, хранил запретную
литературу и шрифты, передавал паспорта и деньги. В нем было много
физической силы, черноземного добродушия и стихийного простосердечия. Он
нередко получал из дому, откуда-то из глуши Симбирской или Уфимской
губернии, довольно крупные для студента денежные суммы, но в два дня
разбрасывал и рассовывал их повсюду с небрежностью французского вельможи
XVII столетия, а сам оставался зимою в одной тужурке, с сапогами,
реставрированными собственными средствами.
Кроме всех этих наивных, трогательных, смеш
интересов, а не одних только тел. Любовь - громадное, великое чувство,
могучее, как мир, а вовсе не валянье в постели. Такой любви нет между нами,
Любочка. Если она придет, это будет чудесным счастьем н для тебя и для меня.
А пока - я твой друг, верный товарищ на жизненном пути. И довольно, и
баста... Я хотя и не чужд человеческих слабостей, но считаю себя честным
человеком.
Любка точно завяла. "Он думает, что я хочу, чтобы он на мне женился. И
совсем мне это не надо, - печально думала она.-Можно жить и так. Живут же
другие на содержании. И, говорят, - гораздо лучше, чем покрутившись вокруг
аналоя. Что тут худого? Мирно, тихо, благородно... Я бы ему чулки штопала,
полы мыла бы, стряпала... что попроще. Конечно, ему когда-нибудь выйдет
линия жениться на богатой. Ну уж, наверно, он так не выбросит на улицу, в
чем мать родила. Хоть и дурачок и болтает много, а видно, человек
порядочный. Обеспечит все-таки чем-нибудь. А может быть, и взаправду
приглядится, привыкнет? Я девица простая, скромная и на измену никогда не
согласная. Ведь, говорят, бывает так-то... Надо только вида ему ке
показывать. А что он опять придет ко мне в постель и придет сегодня же
вечером - это как бог свят".
И Лихонин тоже задумался, замолк и заскучал; он уже чувствовал тяготу
взятого на себя непосильного подвига. Поэтому он даже обрадовался, когда в
дверь постучали; и на его окрик "войдите" вошли два студента: Соловьев и
ночевавший у него Нижерадзе.
Соловьев, рослый и уже тучноватый, с широким румяным волжским лицом и
светлой маленькой вьющейся бородкой, принадлежал к тем добрым, веселым и
простым малым, которых достаточно много в любом университете. Он делил свои
досуги, - а досуга у него было двадцать четыре часа в сутки, - между пивной
и шатаньем по бульварам, между бильярдом, винтом, театром, чтением газет и
романов и зрелищами цирковой борьбы; короткие же промежутки употреблял на
еду, спанье, домашнюю починку туалета, при помощи ниток, картона, булавок и
чернил, и на сокращенную, самую реальную любовь к случайной женщине из
кухни, передней или с улицы. Как и вся молодежь его круга, он сам считал
себя революционером, хотя тяготился политическими спорами, раздорами и
взаимными колкостями и, не перенося чтения революционных брошюр и журналов,
был в деле почти полным невеждой. Поэтому он не достиг даже самого малого
партийного посвящения. хотя иногда ему давались кое-какие поручения вовсе
небезопасного свойства, смысл которых ему не уясняли. И не напрасно
полагались на его твердую совесть: он все исполнял быстро, точно, со смелой
верой в мировую важность дела, с беззаботной улыбкой и с широким презрением
к возможной погибели. Он укрывал нелегальных товарищей, хранил запретную
литературу и шрифты, передавал паспорта и деньги. В нем было много
физической силы, черноземного добродушия и стихийного простосердечия. Он
нередко получал из дому, откуда-то из глуши Симбирской или Уфимской
губернии, довольно крупные для студента денежные суммы, но в два дня
разбрасывал и рассовывал их повсюду с небрежностью французского вельможи
XVII столетия, а сам оставался зимою в одной тужурке, с сапогами,
реставрированными собственными средствами.
Кроме всех этих наивных, трогательных, смеш