й так же трудно, как для всех нас в детстве уменье отличать левую руку от
правой или завязывать веревку петелькой. Суетливый Лихонин только мешал ей и
конфузил ее.
- Дорогая моя, искусство заваривать чай - великое искусство. Ему надо
учиться в Москве. Сначала слегка прогревается сухой чайник. Потом в него
всыпается чай и быстро ошпаривается кипятком. Первую жидкость надо сейчас же
слить в полоскательную чашку, - от этого чай становится чище и ароматнее, да
и, кстати, известно, что китайцы-язычники и приготовляют свою траву очень
грязно. Затем надо вновь налить чайник до четверти его объема, оставить на
подносе, прикрыть сверху полотенцем и так продержать три с половиной минуты.
После долить почти доверху кипятком, опять прикрыть, дать чуточку настояться
- и у вас, моя дорогая, готов божественный напиток, благовонный, освежающий
и укрепляющий.
Некрасивое, но миловидное лицо Любки, все пестрое от веснушек, как
кукушечье яйцо, немного вытянулось н побледнело.
- Вы уж, ради бога, на меня не сердитесь... Ведь вас Василь Василич?..
Не сердитесь, миленький Ва-силь Василич... Я, право же, скоро выучусь, я
ловкая. И что же это вы мне все - вы да вы? Кажется, не чужие теперь?
Она посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром в первый
раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине свое тело -
хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но
добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или
скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви,
как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
Но Лихонин вдруг почувствовал колючую стыдливую неловкость и что-то
враждебное против этой, вчера ему незнакомой женщины, теперь - его случайной
любовницы. "Начались прелести семейного очага",- подумал он невольно, однако
поднялся со стула, подошел к Любке и, взяв ее за руку, притянул к себе и
погладил по голове.
- Дорогая моя, милая сестра моя, - сказал он трогательно и фальшиво, -
то, что случилось сегодня, не должно никогда больше повторяться. Во всем
виноват только один я, и, если хочешь, я готов на коленях просить у тебя
прощения. Пойми же, пойми, что все это вышло помимо моей воли, как-то
стихийно, вдруг, внезапно. Я и сам не ожидал, что это будет так! Понимаешь,
я очень давно... не знал близко женщины... Во мне проснулся зверь,
отвратительный, разнузданный зверь... и... я не устоял. Но, господи, разве
так уже велика моя вина? Святые люди, отшельники, затворники, схимники,
столпники, пустынники, мученики - не чета мне по крепости духа, - и они
падали в борьбе с искушением дьявольской плоти. Но зато чем хочешь клянусь,
"то это больше не повторится... Ведь так?
Любка упрямо вырывала его руку из своей. Губы ее немного отторбучились,
и опущенные веки часто заморгали.
- Да-а, - протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, - я
же вижу, что я вам не нравлюсь. Так что ж, - вы мне лучше прямо скажите и
дайте немного на извозчика, и еще там, сколько захотите... Деньги за ночь
все равно заплачены, и мне только доехать... туда.
Лихонин схватился за волосы, заметался по комнате н задекламировал:
- Ах, не то, не то, не то! Пойми же меня, Люба! Продолжать то, что
случилось утром, - это... это свинство, скотство и недостойно человека,
уважающего себя. Любовь
правой или завязывать веревку петелькой. Суетливый Лихонин только мешал ей и
конфузил ее.
- Дорогая моя, искусство заваривать чай - великое искусство. Ему надо
учиться в Москве. Сначала слегка прогревается сухой чайник. Потом в него
всыпается чай и быстро ошпаривается кипятком. Первую жидкость надо сейчас же
слить в полоскательную чашку, - от этого чай становится чище и ароматнее, да
и, кстати, известно, что китайцы-язычники и приготовляют свою траву очень
грязно. Затем надо вновь налить чайник до четверти его объема, оставить на
подносе, прикрыть сверху полотенцем и так продержать три с половиной минуты.
После долить почти доверху кипятком, опять прикрыть, дать чуточку настояться
- и у вас, моя дорогая, готов божественный напиток, благовонный, освежающий
и укрепляющий.
Некрасивое, но миловидное лицо Любки, все пестрое от веснушек, как
кукушечье яйцо, немного вытянулось н побледнело.
- Вы уж, ради бога, на меня не сердитесь... Ведь вас Василь Василич?..
Не сердитесь, миленький Ва-силь Василич... Я, право же, скоро выучусь, я
ловкая. И что же это вы мне все - вы да вы? Кажется, не чужие теперь?
Она посмотрела на него ласково. И правда, она сегодня утром в первый
раз за всю свою небольшую, но исковерканную жизнь отдала мужчине свое тело -
хотя и не с наслаждением, а больше из признательности и жалости, но
добровольно, не за деньги, не по принуждению, не под угрозой расчета или
скандала. И ее женское сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся к любви,
как подсолнечник к свету, было сейчас чисто и разнежено.
Но Лихонин вдруг почувствовал колючую стыдливую неловкость и что-то
враждебное против этой, вчера ему незнакомой женщины, теперь - его случайной
любовницы. "Начались прелести семейного очага",- подумал он невольно, однако
поднялся со стула, подошел к Любке и, взяв ее за руку, притянул к себе и
погладил по голове.
- Дорогая моя, милая сестра моя, - сказал он трогательно и фальшиво, -
то, что случилось сегодня, не должно никогда больше повторяться. Во всем
виноват только один я, и, если хочешь, я готов на коленях просить у тебя
прощения. Пойми же, пойми, что все это вышло помимо моей воли, как-то
стихийно, вдруг, внезапно. Я и сам не ожидал, что это будет так! Понимаешь,
я очень давно... не знал близко женщины... Во мне проснулся зверь,
отвратительный, разнузданный зверь... и... я не устоял. Но, господи, разве
так уже велика моя вина? Святые люди, отшельники, затворники, схимники,
столпники, пустынники, мученики - не чета мне по крепости духа, - и они
падали в борьбе с искушением дьявольской плоти. Но зато чем хочешь клянусь,
"то это больше не повторится... Ведь так?
Любка упрямо вырывала его руку из своей. Губы ее немного отторбучились,
и опущенные веки часто заморгали.
- Да-а, - протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, - я
же вижу, что я вам не нравлюсь. Так что ж, - вы мне лучше прямо скажите и
дайте немного на извозчика, и еще там, сколько захотите... Деньги за ночь
все равно заплачены, и мне только доехать... туда.
Лихонин схватился за волосы, заметался по комнате н задекламировал:
- Ах, не то, не то, не то! Пойми же меня, Люба! Продолжать то, что
случилось утром, - это... это свинство, скотство и недостойно человека,
уважающего себя. Любовь