го
не мог прийти в себя, чавкал ртом и озирался по комнате мутными отяжелевшими
глазами. Все, что случилось ночью, точно вылетело из его памяти. Но когда он
увидел Любку, которая тихо и неподвижно сидела и а кровати, опустив голову и
сложив на коленях руки, он застонал и закряхтел от досады и смущения. Теперь
он вспомнил все. .И в эту минуту он сам на себе испытал, как тяжело бывает
утром воочию увидеть результаты сделанной вчера ночью глупости.
- Проснулся, дусенька? - спросила ласково Любка.
Она встала с кровати, подошла к дивану, села в ногах у Лихонина и
осторожно погладила его ногу поверх одеяла.
- А я давно уже проснулась и все сидела: боялась тебя разбудить. Очень
уж ты крепко спал.
Она потянулась к нему и поцеловала его в щеку. Лихонин поморщился и
слегка отстранил ее от себя.
- Подожди, Любочка! Подожди, этого не надо. Понимаешь, совсем, никогда
не надо. То, что вчера было, ну, это случайность. Скажем, моя слабость. Даже
более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе не
хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой,
товарищем... Нет, нет ничего: все сладится, стерпится. Не надо только падать
духом. А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только
приведу себя в порядок.
Любка слегка надула губы и отошла к окну, повернувшись спиной к
Лихонину. Всех этих слов о дружбе, братстве и товариществе она не могла
осмыслить своим куриным мозгом и простой крестьянской душой. Ее воображению
гораздо более льстило, что студент, - все-таки не кто-нибудь, а человек
образованный, который может на доктора выучиться, или на адвоката, или на
судью, - взял ее к себе на содержание... А вот теперь вышло так, что он
только исполнил свой каприз, добился, чего ему нужно, и уже на попятный. Все
они таковы, мужчины!
Лихонин поспешно поднялся, плеснул себе на лицо несколько пригоршней
воды и вытерся старой салфеткой. Потом он поднял шторы и распахнул обе
ставни. Золотой солнечный свет, лазоревое небо, грохот города, зелень густых
лип и каштанов, звонки конок, сухой запах горячей пыльной улицы - все это
сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку. Лихонин подошел к Любке и
дружелюбно потрепал ее по плечу.
- Ничего, радость моя... Сделанного не поправишь, а вперед наука. Вы
еще не спрашивали себе чаю, Любочка?
- Нет, я все вас дожидалась. Да и не знала, кому сказать. И вы тоже
хороши. Я ведь слышала, как вы после того, как ушли с товарищем, вернулись
назад и постояли у дверей. А со мной даже и не попрощались. Хорошо ли это?
"Первая семейная ссора", - подумал Лихонин, но подумал беззлобно, шутя.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти
покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки
мужчина и что ему, а не ей надо отвечать за кашу, которую он заварил,- все
это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя в руки. Он отворил
дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора:
- Ал-лекса-андра! Самова-ар! Две бу-улки, ма-асла и колбасы! И
мерзавчик во-одки!
В коридоре послышалось шлепанье туфель, и старческий голос еще издали
зашамкал:
- Чего орешь? Чего орешь-то? Го-го-го! Го-го-го! Точно жеребец стоялый.
Чай, не маленький: запсовел уж, а держишь себя, как мальчишка уличный! Ну,
чего тебе?.
В комнату вошла маленькая ста
не мог прийти в себя, чавкал ртом и озирался по комнате мутными отяжелевшими
глазами. Все, что случилось ночью, точно вылетело из его памяти. Но когда он
увидел Любку, которая тихо и неподвижно сидела и а кровати, опустив голову и
сложив на коленях руки, он застонал и закряхтел от досады и смущения. Теперь
он вспомнил все. .И в эту минуту он сам на себе испытал, как тяжело бывает
утром воочию увидеть результаты сделанной вчера ночью глупости.
- Проснулся, дусенька? - спросила ласково Любка.
Она встала с кровати, подошла к дивану, села в ногах у Лихонина и
осторожно погладила его ногу поверх одеяла.
- А я давно уже проснулась и все сидела: боялась тебя разбудить. Очень
уж ты крепко спал.
Она потянулась к нему и поцеловала его в щеку. Лихонин поморщился и
слегка отстранил ее от себя.
- Подожди, Любочка! Подожди, этого не надо. Понимаешь, совсем, никогда
не надо. То, что вчера было, ну, это случайность. Скажем, моя слабость. Даже
более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе не
хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой,
товарищем... Нет, нет ничего: все сладится, стерпится. Не надо только падать
духом. А покамест, дорогая моя, подойди и посмотри немножко в окно: я только
приведу себя в порядок.
Любка слегка надула губы и отошла к окну, повернувшись спиной к
Лихонину. Всех этих слов о дружбе, братстве и товариществе она не могла
осмыслить своим куриным мозгом и простой крестьянской душой. Ее воображению
гораздо более льстило, что студент, - все-таки не кто-нибудь, а человек
образованный, который может на доктора выучиться, или на адвоката, или на
судью, - взял ее к себе на содержание... А вот теперь вышло так, что он
только исполнил свой каприз, добился, чего ему нужно, и уже на попятный. Все
они таковы, мужчины!
Лихонин поспешно поднялся, плеснул себе на лицо несколько пригоршней
воды и вытерся старой салфеткой. Потом он поднял шторы и распахнул обе
ставни. Золотой солнечный свет, лазоревое небо, грохот города, зелень густых
лип и каштанов, звонки конок, сухой запах горячей пыльной улицы - все это
сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку. Лихонин подошел к Любке и
дружелюбно потрепал ее по плечу.
- Ничего, радость моя... Сделанного не поправишь, а вперед наука. Вы
еще не спрашивали себе чаю, Любочка?
- Нет, я все вас дожидалась. Да и не знала, кому сказать. И вы тоже
хороши. Я ведь слышала, как вы после того, как ушли с товарищем, вернулись
назад и постояли у дверей. А со мной даже и не попрощались. Хорошо ли это?
"Первая семейная ссора", - подумал Лихонин, но подумал беззлобно, шутя.
Умывание, прелесть золотого и синего южного неба и наивное, отчасти
покорное, отчасти недовольное лицо Любки и сознание того, что он все-таки
мужчина и что ему, а не ей надо отвечать за кашу, которую он заварил,- все
это вместе взбудоражило его нервы и заставило взять себя в руки. Он отворил
дверь и рявкнул во тьму вонючего коридора:
- Ал-лекса-андра! Самова-ар! Две бу-улки, ма-асла и колбасы! И
мерзавчик во-одки!
В коридоре послышалось шлепанье туфель, и старческий голос еще издали
зашамкал:
- Чего орешь? Чего орешь-то? Го-го-го! Го-го-го! Точно жеребец стоялый.
Чай, не маленький: запсовел уж, а держишь себя, как мальчишка уличный! Ну,
чего тебе?.
В комнату вошла маленькая ста