рушка, с красновекими глазами, узкими, как
щелочки, и с удивительно пергаментным лицом, на котором угрюмо и зловеще
торчал вниз длинный острый нос. Это была Александра, давнишняя прислуга
студенческих скворечников, друг и кредитор всех студентов, женщина, лет
шестидесяти пяти, резонерка и ворчунья.
Лихонин повторил ей свое распоряжение и дал рублевую бумажку. Но
старуха не уходила, толклась на месте, сопела, жевала губами и недружелюбно
глядела на девушку, сидевшую спиной к свету.
- Ты что же, Александра, точно окостенела? - смеясь, спросил Лихонин. -
Или залюбовалась? Ну, так знай: это моя кузина, то есть двоюродная сестра,
Любовь... - он замялся всего лишь на секунду, но тотчас же выпалил, - Любовь
Васильевна, а для меня просто Любочка. Я вот такой еще ее знал, - показал он
на четверть аршина от стола. - И за уши драл и шлепал за капризы по тому
месту, откуда ноги растут. И там... жуков для нее разных ловил... Ну,
однако... однако ты иди, иди, египетская мумия, обломок прежних веков! Чтобы
одна нога там, другая здесь!
Но старуха медлила. Топчась вокруг себя, она еле-еле поворачивалась к
дверям и не спускала острого,
ехидного, бокового взгляда с Любки. И в то же время она бормотала
запавшим ртом:
- Двоюродная! Знаем мы этих двоюродных! Много их по Каштановой улице
ходит. Ишь кобели несытые!
- Ну, ты, старая барка! Живо и не ворчать! - прикрикнул на нее Лихонин.
- А то я тебя, как твой друг, студент Трясов, возьму и запру в уборную на
двадцать четыре часа!
Александра ушла, и долго еще слышались в коридоре ее старческие
шлепающие шаги и невнятное бормотанье. Она склонна была в своей суровой
ворчливой доброте многое прощать студенческой молодежи, которую она
обслуживала уже около сорока лет. Прощала пьянство, картежную игру,
скандалы, громкое пение, долги, но, увы, она была девственницей, и ее
целомудренная душа не переносила только одного: разврата.
ХШ
- Вот и чудесно... И хорошо, и мило, - говорил Лихонин, суетясь около
хромоногого стола и без нужды переставляя чайную посуду. - Давно я, старый
крокодил, не пил чайку как следует, по-христиански, в семейной обстановке.
Садитесь, Люба, садитесь, милая, вот сюда, на диван, и хозяйничайте. Водки
вы, верно, по утрам не пьете, а я, с вашего позволения, выпью... Это сразу
подымает нервы. Мне, пожалуйста, покрепче, с кусочком лимона. Ах, что может
быть вкуснее стакана горячего чая, налитого милыми женскими руками?
Любка слушала его болтовню, немного слишком шумную, чтобы казаться
вполне естественной, и ее сначала недоверчивая, сторожкая улыбка смягчалась
и светлела. Но с чаем у нее не особенно ладилось. Дома, в глухой деревне,
где этот напиток считался еще почти редкостью, лакомой роскошью зажиточных
семейств, и заваривался лишь при почетных гостях и по большим праздникам, -
там над разливанием чая священнодействовал старший мужчина семьи. Позднее,
когда Любка служила "за все" в маленьком уездном городишке,
сначала у попа, а потом у страхового агента, который первый и толкнул
ее на путь проституции, то ей обыкновенно оставляла жидкий, спитой, чуть
тепловатый чай с обгрызком сахара сама хозяйка, тощая, желчная, ехидная
попадья, или агентиха, толстая, старая, обрюзглая, злая, засаленная,
ревнивая и скупая бабища. Поэтому теперь простое дело приготовления чая было
е
щелочки, и с удивительно пергаментным лицом, на котором угрюмо и зловеще
торчал вниз длинный острый нос. Это была Александра, давнишняя прислуга
студенческих скворечников, друг и кредитор всех студентов, женщина, лет
шестидесяти пяти, резонерка и ворчунья.
Лихонин повторил ей свое распоряжение и дал рублевую бумажку. Но
старуха не уходила, толклась на месте, сопела, жевала губами и недружелюбно
глядела на девушку, сидевшую спиной к свету.
- Ты что же, Александра, точно окостенела? - смеясь, спросил Лихонин. -
Или залюбовалась? Ну, так знай: это моя кузина, то есть двоюродная сестра,
Любовь... - он замялся всего лишь на секунду, но тотчас же выпалил, - Любовь
Васильевна, а для меня просто Любочка. Я вот такой еще ее знал, - показал он
на четверть аршина от стола. - И за уши драл и шлепал за капризы по тому
месту, откуда ноги растут. И там... жуков для нее разных ловил... Ну,
однако... однако ты иди, иди, египетская мумия, обломок прежних веков! Чтобы
одна нога там, другая здесь!
Но старуха медлила. Топчась вокруг себя, она еле-еле поворачивалась к
дверям и не спускала острого,
ехидного, бокового взгляда с Любки. И в то же время она бормотала
запавшим ртом:
- Двоюродная! Знаем мы этих двоюродных! Много их по Каштановой улице
ходит. Ишь кобели несытые!
- Ну, ты, старая барка! Живо и не ворчать! - прикрикнул на нее Лихонин.
- А то я тебя, как твой друг, студент Трясов, возьму и запру в уборную на
двадцать четыре часа!
Александра ушла, и долго еще слышались в коридоре ее старческие
шлепающие шаги и невнятное бормотанье. Она склонна была в своей суровой
ворчливой доброте многое прощать студенческой молодежи, которую она
обслуживала уже около сорока лет. Прощала пьянство, картежную игру,
скандалы, громкое пение, долги, но, увы, она была девственницей, и ее
целомудренная душа не переносила только одного: разврата.
ХШ
- Вот и чудесно... И хорошо, и мило, - говорил Лихонин, суетясь около
хромоногого стола и без нужды переставляя чайную посуду. - Давно я, старый
крокодил, не пил чайку как следует, по-христиански, в семейной обстановке.
Садитесь, Люба, садитесь, милая, вот сюда, на диван, и хозяйничайте. Водки
вы, верно, по утрам не пьете, а я, с вашего позволения, выпью... Это сразу
подымает нервы. Мне, пожалуйста, покрепче, с кусочком лимона. Ах, что может
быть вкуснее стакана горячего чая, налитого милыми женскими руками?
Любка слушала его болтовню, немного слишком шумную, чтобы казаться
вполне естественной, и ее сначала недоверчивая, сторожкая улыбка смягчалась
и светлела. Но с чаем у нее не особенно ладилось. Дома, в глухой деревне,
где этот напиток считался еще почти редкостью, лакомой роскошью зажиточных
семейств, и заваривался лишь при почетных гостях и по большим праздникам, -
там над разливанием чая священнодействовал старший мужчина семьи. Позднее,
когда Любка служила "за все" в маленьком уездном городишке,
сначала у попа, а потом у страхового агента, который первый и толкнул
ее на путь проституции, то ей обыкновенно оставляла жидкий, спитой, чуть
тепловатый чай с обгрызком сахара сама хозяйка, тощая, желчная, ехидная
попадья, или агентиха, толстая, старая, обрюзглая, злая, засаленная,
ревнивая и скупая бабища. Поэтому теперь простое дело приготовления чая было
е