ных, возвышенных и
безалаберных качеств старого русского студента, уходящего - и бог весть, к
добру ли? - в область исторических воспоминаний, он обладал еще одной
изумительной способностью-изобретать деньги и устраивать кредиты в маленьких
ресторанах и кухмистерских. Все служащие ломбарда и ссудных касс, тайные и
явные ростовщики, старьевщики были с ним в самом тесном знакомстве.
Если же по некоторым причинам нельзя было к ним прибегнуть, то и тут
Соловьев оставался на высоте своей находчивости. Предводительствуя кучкой
обедневших друзей и удрученный своей обычной деловой ответственностью, он
иногда мгновенно озарялся внутренним вдохновением, делал издали, через
улицу, таинственный знак проходившему со своим узлом за плечами татарину и
на несколько секунд исчезал с ним в ближайших воротах. Он быстро возвращался
назад без тужурки, в одной рубахе навыпуск, подпоясанный шнурочком, или
зимой без пальто, в легоньком костюмчике, или вместо новой, только что
купленной фуражки-в крошечном жокейском картузике, чудом державшемся у него
на макушке.
Его все любили: товарищи, прислуга, женщины, дети. И все были с нам
фамильярны. Особенным благорасположением пользовался он со стороны своих
кунаков татар, которые, кажется, считали его за блаженненького. Они иногда
летом приносили ему в подарок крепкий, пьяный кумыс в больших четвертных
бутылях, а на байрам приглашали к себе есть молочного жеребенка. Как это ни
покажется неправдоподобным, но Соловьев в критические минуты отдавал на
хранение татарам некоторые книги и брошюры. Он говорил при этом с самым
простым и значительным видом: "То, что я тебе даю,-Великая книга. Она
говорит о том, что Аллах Акбар и Магомет его пророк, что много зла и
бедности на земле и что люди должны быть милостивы и справедливы друг к
другу".
У него были и еще две особенности: он очень хорошо читал вслух и
удивительно, мастерски, прямо-таки гениально играл в шахматы, побеждая шутя
первоклассных игроков. Его нападение было всегда стремительно и жестоко,
защита мудра и осторожна, преимущественно в облическом1 направлении, уступки
противнику исполнены тонкого дальновидного расчета и убийственного
коварства. При этом делал он свои ходы точно под влиянием какого-то
внутреннего инстинкта или вдохновения, не задумываясь более чем на
четыре-пять секунд и решительно презирая почтенные традиции.
С ним неохотно играли, считали его манеру играть дикарской, но все-таки
играли иногда на крупные деньги, которые, неизменно выигрывая, Соловьев
охотно возлагал на алтарь товарищеских нужд. Но от участия в конкурсах,
которые могли бы ему создать положение звезды в шахматном мире, он по-
1 Обходном (от лат. obliquus).
стоянно отказывался: "У меня пет в натуре ни любви к этой ерунде, ни
уважения, - говорил он, - просто я обладаю какой-то механической
способностью ума, каким-то психическим уродством. Ну, вот, как бывают левши.
И потому у меня нет ни профессионального самолюбия, ни гордости при победе,
ни желчи при проигрыше.
Таков был матерой студент Соловьев. А Нижерадзе приходился ему самым
близким товарищем, что не мешало, однако, обоим с утра до вечера зубоскалить
друг над другом, спорить и ругаться. Еог ведает, чем и как существовал
грузинский князь. Он сам про себя говорил, что обладает сп
безалаберных качеств старого русского студента, уходящего - и бог весть, к
добру ли? - в область исторических воспоминаний, он обладал еще одной
изумительной способностью-изобретать деньги и устраивать кредиты в маленьких
ресторанах и кухмистерских. Все служащие ломбарда и ссудных касс, тайные и
явные ростовщики, старьевщики были с ним в самом тесном знакомстве.
Если же по некоторым причинам нельзя было к ним прибегнуть, то и тут
Соловьев оставался на высоте своей находчивости. Предводительствуя кучкой
обедневших друзей и удрученный своей обычной деловой ответственностью, он
иногда мгновенно озарялся внутренним вдохновением, делал издали, через
улицу, таинственный знак проходившему со своим узлом за плечами татарину и
на несколько секунд исчезал с ним в ближайших воротах. Он быстро возвращался
назад без тужурки, в одной рубахе навыпуск, подпоясанный шнурочком, или
зимой без пальто, в легоньком костюмчике, или вместо новой, только что
купленной фуражки-в крошечном жокейском картузике, чудом державшемся у него
на макушке.
Его все любили: товарищи, прислуга, женщины, дети. И все были с нам
фамильярны. Особенным благорасположением пользовался он со стороны своих
кунаков татар, которые, кажется, считали его за блаженненького. Они иногда
летом приносили ему в подарок крепкий, пьяный кумыс в больших четвертных
бутылях, а на байрам приглашали к себе есть молочного жеребенка. Как это ни
покажется неправдоподобным, но Соловьев в критические минуты отдавал на
хранение татарам некоторые книги и брошюры. Он говорил при этом с самым
простым и значительным видом: "То, что я тебе даю,-Великая книга. Она
говорит о том, что Аллах Акбар и Магомет его пророк, что много зла и
бедности на земле и что люди должны быть милостивы и справедливы друг к
другу".
У него были и еще две особенности: он очень хорошо читал вслух и
удивительно, мастерски, прямо-таки гениально играл в шахматы, побеждая шутя
первоклассных игроков. Его нападение было всегда стремительно и жестоко,
защита мудра и осторожна, преимущественно в облическом1 направлении, уступки
противнику исполнены тонкого дальновидного расчета и убийственного
коварства. При этом делал он свои ходы точно под влиянием какого-то
внутреннего инстинкта или вдохновения, не задумываясь более чем на
четыре-пять секунд и решительно презирая почтенные традиции.
С ним неохотно играли, считали его манеру играть дикарской, но все-таки
играли иногда на крупные деньги, которые, неизменно выигрывая, Соловьев
охотно возлагал на алтарь товарищеских нужд. Но от участия в конкурсах,
которые могли бы ему создать положение звезды в шахматном мире, он по-
1 Обходном (от лат. obliquus).
стоянно отказывался: "У меня пет в натуре ни любви к этой ерунде, ни
уважения, - говорил он, - просто я обладаю какой-то механической
способностью ума, каким-то психическим уродством. Ну, вот, как бывают левши.
И потому у меня нет ни профессионального самолюбия, ни гордости при победе,
ни желчи при проигрыше.
Таков был матерой студент Соловьев. А Нижерадзе приходился ему самым
близким товарищем, что не мешало, однако, обоим с утра до вечера зубоскалить
друг над другом, спорить и ругаться. Еог ведает, чем и как существовал
грузинский князь. Он сам про себя говорил, что обладает сп