о спутник вокруг несущейся планеты,
длинноногий, длиннорукий, сутуловатый и совершенно нескладный. Его выход
приветствовали общим, но довольно дружелюбным ржанием. Его усадили за стол,
потчевали водкой и колбасой. Он со своей стороны послал знакомого босяка за
пивом и со стаканом в руке произнес три нелепых речи: одну - о самостийности
Украины, другую - о достоинстве малорусской колбасы, в связи с красотою и
семейственностью малорусских женщин, а третью- почему-то о торговле и
промышленности на юге России. Сидя рядом с Грипой, он все пытался обнять ее
за талию, и она не противилась этому. Но даже и его длинные руки не могли
обхватить ее изумительного стана. Однако она крепко, до боли, тискала под
столом его руку своей огромной, горячей, как огонь, мягкой рукою.
В это время между торговками, до сих пор нежна целовавшимися, вдруг
промелькнули какие-то старые, неоплаченные ссоры и обиды. Две бабы,
наклонившись друг к другу, точно петухи, готовые вступить в бой, подпершись
руками в бока, поливали друг дружку самыми посадскими ругательствами. . .
- Дура, стэрва, собачя дочь! - кричала одна, - ты не достойна меня от
сюда поцеловать.-И, обернувшись тылом к противнице, она громко шлепнула себя
ниже спины. - От сюда! Ось!
А другая в ответ визжала бешено:
- Брешешь, курва, бо достойна, достойна! Лихонин воспользовался
минутой. Будто что-то вспоминав, он торопливо вскочил с лавки и крикнул:
- Подождите меня, тетя Грипа, я через три минуты приду! - и нырнул
сквозь живое кольцо зрителей.
- Панычу! Панычу! - кричала ему вслед его
соседка,-вы же скорейше назад идыте! Я вам одно словцо маю сказаты.
Зайдя за угол, он некоторое время мучительно старался вспомнить, что
такое ему нужно было непременно сделать сейчас, вот сию минуту. И опять в
недрах души он знал о том, что именно надо сделать, но медлил сам себе в
этом признаться. Был уже яркий, светлый день, часов около девяти-десяти.
Дворники поливали улицы из резиновых рукавов. Цветочницы сидели на площадях
и у калиток бульваров, с розами, левкоями и нарциссами. Светлый, южный,
веселый, богатый город оживлялся. Продребезжала по мостовой железная клетка,
наполненная собаками всевозможных мастей, пород и возрастов. На козлах
сидело двое гицелей, - или, как они сами себя называют почтительно,
"крулевских гицелей", то есть ловцов бродячих собак, - возвращавшихся домой
с сегодняшним утренним уловом.
"Она уже, должно быть, проснулась, - оформил, наконец, свою тайную
мысль Лихонин, - а если не проснулась, то я тихонько прилягу на диван и
посплю".
В коридоре по-прежнему тускло светила и чадила умирающая керосиновая
лампа, и водянисто-грязный полусвет едва проникал в узкий длинный ящик.
Дверь номера так и осталась незапертой. Лихонин беззвучно отворил ее и
вошел.
Слабый синий полусвет лился из Прозоров между шторами и окном. Лихонин
остановился посреди комнаты и с обостренной жадностью услышал тихое, сонное
дыхание Любки. Губы у него сделались такими жаркими и сухими, что ему
приходилось не переставая их облизывать. Колени задрожали.
"Спросить, не надо ли ей чего-нибудь",-вдруг пронеслось у него в
голове.
Как пьяный, тяжело дыша, с открытым ртом, ша-' таясь на трясущихся
ногах, он подошел к кровати.
Люба спала на спине, протянув одну голую руку вдоль те
длинноногий, длиннорукий, сутуловатый и совершенно нескладный. Его выход
приветствовали общим, но довольно дружелюбным ржанием. Его усадили за стол,
потчевали водкой и колбасой. Он со своей стороны послал знакомого босяка за
пивом и со стаканом в руке произнес три нелепых речи: одну - о самостийности
Украины, другую - о достоинстве малорусской колбасы, в связи с красотою и
семейственностью малорусских женщин, а третью- почему-то о торговле и
промышленности на юге России. Сидя рядом с Грипой, он все пытался обнять ее
за талию, и она не противилась этому. Но даже и его длинные руки не могли
обхватить ее изумительного стана. Однако она крепко, до боли, тискала под
столом его руку своей огромной, горячей, как огонь, мягкой рукою.
В это время между торговками, до сих пор нежна целовавшимися, вдруг
промелькнули какие-то старые, неоплаченные ссоры и обиды. Две бабы,
наклонившись друг к другу, точно петухи, готовые вступить в бой, подпершись
руками в бока, поливали друг дружку самыми посадскими ругательствами. . .
- Дура, стэрва, собачя дочь! - кричала одна, - ты не достойна меня от
сюда поцеловать.-И, обернувшись тылом к противнице, она громко шлепнула себя
ниже спины. - От сюда! Ось!
А другая в ответ визжала бешено:
- Брешешь, курва, бо достойна, достойна! Лихонин воспользовался
минутой. Будто что-то вспоминав, он торопливо вскочил с лавки и крикнул:
- Подождите меня, тетя Грипа, я через три минуты приду! - и нырнул
сквозь живое кольцо зрителей.
- Панычу! Панычу! - кричала ему вслед его
соседка,-вы же скорейше назад идыте! Я вам одно словцо маю сказаты.
Зайдя за угол, он некоторое время мучительно старался вспомнить, что
такое ему нужно было непременно сделать сейчас, вот сию минуту. И опять в
недрах души он знал о том, что именно надо сделать, но медлил сам себе в
этом признаться. Был уже яркий, светлый день, часов около девяти-десяти.
Дворники поливали улицы из резиновых рукавов. Цветочницы сидели на площадях
и у калиток бульваров, с розами, левкоями и нарциссами. Светлый, южный,
веселый, богатый город оживлялся. Продребезжала по мостовой железная клетка,
наполненная собаками всевозможных мастей, пород и возрастов. На козлах
сидело двое гицелей, - или, как они сами себя называют почтительно,
"крулевских гицелей", то есть ловцов бродячих собак, - возвращавшихся домой
с сегодняшним утренним уловом.
"Она уже, должно быть, проснулась, - оформил, наконец, свою тайную
мысль Лихонин, - а если не проснулась, то я тихонько прилягу на диван и
посплю".
В коридоре по-прежнему тускло светила и чадила умирающая керосиновая
лампа, и водянисто-грязный полусвет едва проникал в узкий длинный ящик.
Дверь номера так и осталась незапертой. Лихонин беззвучно отворил ее и
вошел.
Слабый синий полусвет лился из Прозоров между шторами и окном. Лихонин
остановился посреди комнаты и с обостренной жадностью услышал тихое, сонное
дыхание Любки. Губы у него сделались такими жаркими и сухими, что ему
приходилось не переставая их облизывать. Колени задрожали.
"Спросить, не надо ли ей чего-нибудь",-вдруг пронеслось у него в
голове.
Как пьяный, тяжело дыша, с открытым ртом, ша-' таясь на трясущихся
ногах, он подошел к кровати.
Люба спала на спине, протянув одну голую руку вдоль те