сь сквозь
толпу, окружавшую один из ларьков сплошным кольцом, он увидал наивное и
милое зрелище, какое можно увидеть только на благословенном юге России.
Десять или пятнадцать торговок, в обыкновенное время злоязычных сплетниц и
неудержимых, неистощимых в словесном разнообразии ругательниц, а теперь
льстивых и ласковых подруг, очевидно, разгулялись еще с прошлого вечера,
прокутили целую ночь и теперь вынесли на базар свое шумное веселье. Наемные
музыканты - две скрипки, первая и вторая, и бубен - наяривали однообразный,
но живой, залихватский и лукавый мотив. Одни бабы чокались и целовались,
поливая друг друга водкой, другие - разливали ее по рюмкам и по столам,
следующие, прихлопывая в ладоши в такт музыке, ухали, взвизгивали и
приседали на месте. А посредине круга, на камнях мостовой, вертелась и
дробно топталась на месте толстая женщина лет сорока пяти, но еще красивая,
с красными мясистыми губами, с влажными, пьяными, точно обмасленными
глазами, весело сиявшими под высокими дугами черных правильных малорусских
бровей. Вся прелесть и все ' искусство ее танца заключались в том, что она
то наклоняла вниз головку и выглядывала задорно исподлобья, то вдруг
откидывала ее назад и опускала вниз ресницы и разводила руки в стороны, а
также в том, как в размер пляске колыхались и вздрагивали у нее под красной
ситцевой кофтой огромные груди. Во время пляски она пела, перебирая то
каблуками, то носками козловых башмаков:
На вулицы скрыпка грае,
Бас гуде, вымовляе.
Менэ маты не пускае,
А мин милый дожидае.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в
крутые времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг
узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди и поцеловала
прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки,
ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют
это только подольские бабы, заворковала:
- Панычу ж мий, золотко ж мое серебряное, лю-бый мой! Вы ж мене, бабу
пьяную, простыте. Ну, що ж? Загуляла! - Она кинулась было целовать ему руку.
- Та я же знаю, що вы не гордый, як другие паны. Ну, дайте, рыбонька моя, я
ж вам ручку поцелую! Ни, ни, ни! Просю, просю вас!..
- Ну, вот глупости, тетя Грипа! - перебил ее, внезапно оживляясь,
Лихонин. - Уж лучше так поцелуемся. Губы у тебя больно сладкие!
- Ах ты, сердынятынько мое! Сонечко мое ясное, яблочко ж мое райское, -
разнежилась Грипа, - дай же мне твои бузи! Дай же мне твои бузенятки!..
Она жарко прижала его к своей исполинской груди и опять обслюнявила
влажными горячими готтентотскими губами. Потом схватила его за рукав, вывела
на середину круга и заходила вокруг него плавно-семенящей походкой,
кокетливо изогнув стан и голося:
Он! хто до кого, а я до Параски, Бо у мене черт ма в штанив, А в ней
запаски!
И потом вдруг перешла, поддержанная музыкантами, к развеселому
малорусскому гопаку:
Ой, чук тай байдуже Задрипала фартук дуже. А ты, Прыско, не журысь,
Доки мокро, таи утрысь!
Траляля, траляля... Спит Хима, тай не чуе, Що казак с ней ночуе.
Брешешь, Хима, ты все чуешь, Тылько так соби мандруешь.
Таи, тай, траляляй...
Лихонин, окончательно развеселенный, неожиданно для самого себя, вдруг
заскакал козлом около нее, точн
толпу, окружавшую один из ларьков сплошным кольцом, он увидал наивное и
милое зрелище, какое можно увидеть только на благословенном юге России.
Десять или пятнадцать торговок, в обыкновенное время злоязычных сплетниц и
неудержимых, неистощимых в словесном разнообразии ругательниц, а теперь
льстивых и ласковых подруг, очевидно, разгулялись еще с прошлого вечера,
прокутили целую ночь и теперь вынесли на базар свое шумное веселье. Наемные
музыканты - две скрипки, первая и вторая, и бубен - наяривали однообразный,
но живой, залихватский и лукавый мотив. Одни бабы чокались и целовались,
поливая друг друга водкой, другие - разливали ее по рюмкам и по столам,
следующие, прихлопывая в ладоши в такт музыке, ухали, взвизгивали и
приседали на месте. А посредине круга, на камнях мостовой, вертелась и
дробно топталась на месте толстая женщина лет сорока пяти, но еще красивая,
с красными мясистыми губами, с влажными, пьяными, точно обмасленными
глазами, весело сиявшими под высокими дугами черных правильных малорусских
бровей. Вся прелесть и все ' искусство ее танца заключались в том, что она
то наклоняла вниз головку и выглядывала задорно исподлобья, то вдруг
откидывала ее назад и опускала вниз ресницы и разводила руки в стороны, а
также в том, как в размер пляске колыхались и вздрагивали у нее под красной
ситцевой кофтой огромные груди. Во время пляски она пела, перебирая то
каблуками, то носками козловых башмаков:
На вулицы скрыпка грае,
Бас гуде, вымовляе.
Менэ маты не пускае,
А мин милый дожидае.
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в
крутые времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг
узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди и поцеловала
прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки,
ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют
это только подольские бабы, заворковала:
- Панычу ж мий, золотко ж мое серебряное, лю-бый мой! Вы ж мене, бабу
пьяную, простыте. Ну, що ж? Загуляла! - Она кинулась было целовать ему руку.
- Та я же знаю, що вы не гордый, як другие паны. Ну, дайте, рыбонька моя, я
ж вам ручку поцелую! Ни, ни, ни! Просю, просю вас!..
- Ну, вот глупости, тетя Грипа! - перебил ее, внезапно оживляясь,
Лихонин. - Уж лучше так поцелуемся. Губы у тебя больно сладкие!
- Ах ты, сердынятынько мое! Сонечко мое ясное, яблочко ж мое райское, -
разнежилась Грипа, - дай же мне твои бузи! Дай же мне твои бузенятки!..
Она жарко прижала его к своей исполинской груди и опять обслюнявила
влажными горячими готтентотскими губами. Потом схватила его за рукав, вывела
на середину круга и заходила вокруг него плавно-семенящей походкой,
кокетливо изогнув стан и голося:
Он! хто до кого, а я до Параски, Бо у мене черт ма в штанив, А в ней
запаски!
И потом вдруг перешла, поддержанная музыкантами, к развеселому
малорусскому гопаку:
Ой, чук тай байдуже Задрипала фартук дуже. А ты, Прыско, не журысь,
Доки мокро, таи утрысь!
Траляля, траляля... Спит Хима, тай не чуе, Що казак с ней ночуе.
Брешешь, Хима, ты все чуешь, Тылько так соби мандруешь.
Таи, тай, траляляй...
Лихонин, окончательно развеселенный, неожиданно для самого себя, вдруг
заскакал козлом около нее, точн