овьева переночевать. А теперь пойду
поброжу по улицам и заверну к кому-нибудь: к Зайцевичу или к Штрумпу.
Прощай, князь!
- Постой, постой! - позвал его Нижерадзе, когда он отошел на несколько
шагов, - Самое главное я тебе забыл сказать: Парцан провалился!
- Вот как? - удивился Лихонин и тотчас же длинно, глубоко и сладко
зевнул.
- Да. Но ничего страшного нет: только одно хранение брошюрятины.
Отсидит не больше года.
- Ничего, он хлопец крепкий, не раскиснет.
- Крепкий, - подтвердил князь.
- Прощай!
- До свиданья, рыцарь Грюнвальдус.
- До свиданья, жеребец кабардинский.
XI
Лихонин остался один. В полутемном коридоре пахло керосиновым чадом
догоравшей жестяной лампочки и запахом застоявшегося дурного табака. Дневной
свет тускло проникал только сверху, из двух маленьких стеклянных рам,
проделанных в крыше над коридором.
Лихонин находился в том одновременно расслабленном и приподнятом
настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго
выбиться из сна. Он как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой
жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в то же время
его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную
четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Он стоял около своего номера, прислонившись к стене, и точно ощущал,
видел и слышал, как около него и под ним спят несколько десятков людей, спят
последним крепким утренним сном, с открытыми ртами, с мерным глубоким
дыханием, с вялой бледностью на глянцевитых от сна лицах, и в голове- его
пронеслась давнишняя, знакомая еще с детства мысль о том, как страшны спящие
люди, - гораздо страшнее, чем мертвецы.
Потом он вспомнил о Любке. Его подвальное, подпольное, таинственное "я"
быстро-быстро шепнуло о том, что надо было бы зайти в комнату и поглядеть,
удобно ли девушке, а также сделать некоторые распоряжения насчет утреннего
чая, но он сам сделал перед собой вид, что вовсе и не думал об этом, и вышел
на улицу.
Он шел, вглядываясь во все, что встречали его глаза, с новым для себя,
ленивым и метким любопытством, и каждая черта рисовалась ему до такой
степени рельефной, что ему казалось, будто он ощупывает ее пальцами... Вот
прошла баба. У нее через плечо коромысло, а на обоих концах коромысла по
большому ведру с молоком; лицо у нее немолодое, с сетью морщинок на висках и
с двумя глубокими бороздами от ноздрей к углам рта, но ее щеки румяны и,
должно быть, тверды на ощупь, а карие глаза лучатся бойкой хохлацкой
усмешкой. От движения тяжелого коромысла и от плавной поступи ее бедра
раскачиваются ритмично то влево, то вправо, и в их волнообразных движениях
есть грубая, чувственная красота.
"Бедовая бабенка, и прожила она пеструю жизнь",- подумал Лихонин. И
вдруг, неожиданно для самого себя, почувствовал и неудержимо захотел эту
совсем незнакомую ему женщину, некрасивую и немолодую, вероятно, грязную и
вульгарную, но все же похожую, как ему представилось, на крупное яблоко
антоновку-падалку, немного подточенное червем, чуть-чуть полежалое, но еще
сохранившее яркий цвет и душистый винный аромат.
Перегоняя его, пронесся пустой черный погребальный катафалк; две лошади
в запряжке, а две привязаны сзади, к задним колонкам. Факельщики и
гробовщики, уже
поброжу по улицам и заверну к кому-нибудь: к Зайцевичу или к Штрумпу.
Прощай, князь!
- Постой, постой! - позвал его Нижерадзе, когда он отошел на несколько
шагов, - Самое главное я тебе забыл сказать: Парцан провалился!
- Вот как? - удивился Лихонин и тотчас же длинно, глубоко и сладко
зевнул.
- Да. Но ничего страшного нет: только одно хранение брошюрятины.
Отсидит не больше года.
- Ничего, он хлопец крепкий, не раскиснет.
- Крепкий, - подтвердил князь.
- Прощай!
- До свиданья, рыцарь Грюнвальдус.
- До свиданья, жеребец кабардинский.
XI
Лихонин остался один. В полутемном коридоре пахло керосиновым чадом
догоравшей жестяной лампочки и запахом застоявшегося дурного табака. Дневной
свет тускло проникал только сверху, из двух маленьких стеклянных рам,
проделанных в крыше над коридором.
Лихонин находился в том одновременно расслабленном и приподнятом
настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго
выбиться из сна. Он как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой
жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в то же время
его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную
четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Он стоял около своего номера, прислонившись к стене, и точно ощущал,
видел и слышал, как около него и под ним спят несколько десятков людей, спят
последним крепким утренним сном, с открытыми ртами, с мерным глубоким
дыханием, с вялой бледностью на глянцевитых от сна лицах, и в голове- его
пронеслась давнишняя, знакомая еще с детства мысль о том, как страшны спящие
люди, - гораздо страшнее, чем мертвецы.
Потом он вспомнил о Любке. Его подвальное, подпольное, таинственное "я"
быстро-быстро шепнуло о том, что надо было бы зайти в комнату и поглядеть,
удобно ли девушке, а также сделать некоторые распоряжения насчет утреннего
чая, но он сам сделал перед собой вид, что вовсе и не думал об этом, и вышел
на улицу.
Он шел, вглядываясь во все, что встречали его глаза, с новым для себя,
ленивым и метким любопытством, и каждая черта рисовалась ему до такой
степени рельефной, что ему казалось, будто он ощупывает ее пальцами... Вот
прошла баба. У нее через плечо коромысло, а на обоих концах коромысла по
большому ведру с молоком; лицо у нее немолодое, с сетью морщинок на висках и
с двумя глубокими бороздами от ноздрей к углам рта, но ее щеки румяны и,
должно быть, тверды на ощупь, а карие глаза лучатся бойкой хохлацкой
усмешкой. От движения тяжелого коромысла и от плавной поступи ее бедра
раскачиваются ритмично то влево, то вправо, и в их волнообразных движениях
есть грубая, чувственная красота.
"Бедовая бабенка, и прожила она пеструю жизнь",- подумал Лихонин. И
вдруг, неожиданно для самого себя, почувствовал и неудержимо захотел эту
совсем незнакомую ему женщину, некрасивую и немолодую, вероятно, грязную и
вульгарную, но все же похожую, как ему представилось, на крупное яблоко
антоновку-падалку, немного подточенное червем, чуть-чуть полежалое, но еще
сохранившее яркий цвет и душистый винный аромат.
Перегоняя его, пронесся пустой черный погребальный катафалк; две лошади
в запряжке, а две привязаны сзади, к задним колонкам. Факельщики и
гробовщики, уже