с утра пьяные, с красными звероподобными лицами,. с
порыжелыми цилиндрами на головах, сидели беспорядочной грудой на своих
форменных ливреях, на лошадиных сетчатых попонах, на траурных фонарях и
ржавыми, сиплыми голосами орали какую-то нескладную песню. "Должно быть, к
выносу торопятся, а пожалуй, уже и закончили, - подумал' Лихонин, - веселые
ребята!" На бульваре он остановился и присел на низенькую деревянную,
крашенную зеленым скамейку. Два ряда мощных столетних каштанов уходили
вдаль, сливаясь где-то далеко в одну прямую зеленую стрелу. На- деревьях уже
висели колючие крупные орехи. Лихонин вдруг вспомнил, что в самом начале
весны он сидел именно на этом бульваре и именно на этом самом месте. Тогда
был тихий, нежный, пурпурно-дымчатый вечер, беззвучно засыпавший, точно
улыбающаяся усталая девушка. Тогда могучие каштаны, с листвой широкой внизу
и узкой кверху, сплошь были усеяны гроздьями цветов, растущих светлыми,
розовыми, тонкими шишками прямо к небу, точно кто-то по ошибке взял и
прикрепил на все каштаны, как на люстры, розовые елочные рождественские
свечи. И вдруг с необычайной остротой Лихонин почувствовал, - каждый человек
неизбежно рано или поздно проходит через эту полосу внутреннего чувства, -
что вот уже зреют орехи, а тогда были розовые цветущие свечечки, и что будет
еще много весен и много цветов, но той, что прошла, никто и ничто не в силах
ему возвратить. Грустно глядя в глубь уходящей густой аллеи, он вдруг
заметил, что сентиментальные слезы щиплют ему глаза.
Он встал и пошел дальше, приглядываясь ко всему встречному с
неустанным, обостренным и в то же время спокойным вниманием, точно он
смотрел на созданный богом мир в первый раз. Мимо него прошла по мостовой
артель каменщиков, и все они преувеличенно ярко и цветисто, точно на матовом
стекле камер-обскуры, отразились в его внутреннем зрении. И старший рабочий,
с рыжей бородой, свалявшейся набок, и с голубыми строгими глазами; и
огромный парень, у которого левый глаз затек и от лба до скулы и от носа до
виска расплывалось пятно черно-сизого цвета; и мальчишка с наивным,
деревенским лицом, с разинутым ртом, как у птенца, безвольным, мокрым; и
старик, который, припоздавши, бежал за артелью смешной козлиной рысью;
и их одежды, запачканные известкой, их фартуки и их зубила - все это
мелькнуло перед ним неодушевленной вереницей - цветной, пестрой, но мертвой
лентой кинематографа.
Ему пришлось пересекать Ново-Кишиневский базар. Вдруг вкусный жирный
запах чего-то жареного заставил его раздуть ноздри. Лихонин вспомнил, что со
вчерашнего полдня он еще ничего не ел, и сразу почувствовал голод. Он
свернул направо, в глубь базара.
В дни голодовок, - а ему приходилось испытывать их неоднократно,- он
приходил сюда на базар и на жалкие, с трудом добытые гроши покупал себе
хлеба и жареной колбасы. Это бывало чаще всего зимою. Торговка, укутанная во
множество одежд, обыкновенно сидела для теплоты на горшке с угольями, а
перед нею на железном противне шипела и трещала толстая домашняя колбаса,
нарезанная кусками по четверть аршина длиною, обильно сдобренная чесноком.
Кусок колбасы обыкновенно стоил десять копеек, хлеб - две копейки.
Сегодня на базаре было очень много народа. Еще издали, протискиваясь к
знакомому любимому ларьку, Лихонин услыхал звуки музыки. Пробивши
порыжелыми цилиндрами на головах, сидели беспорядочной грудой на своих
форменных ливреях, на лошадиных сетчатых попонах, на траурных фонарях и
ржавыми, сиплыми голосами орали какую-то нескладную песню. "Должно быть, к
выносу торопятся, а пожалуй, уже и закончили, - подумал' Лихонин, - веселые
ребята!" На бульваре он остановился и присел на низенькую деревянную,
крашенную зеленым скамейку. Два ряда мощных столетних каштанов уходили
вдаль, сливаясь где-то далеко в одну прямую зеленую стрелу. На- деревьях уже
висели колючие крупные орехи. Лихонин вдруг вспомнил, что в самом начале
весны он сидел именно на этом бульваре и именно на этом самом месте. Тогда
был тихий, нежный, пурпурно-дымчатый вечер, беззвучно засыпавший, точно
улыбающаяся усталая девушка. Тогда могучие каштаны, с листвой широкой внизу
и узкой кверху, сплошь были усеяны гроздьями цветов, растущих светлыми,
розовыми, тонкими шишками прямо к небу, точно кто-то по ошибке взял и
прикрепил на все каштаны, как на люстры, розовые елочные рождественские
свечи. И вдруг с необычайной остротой Лихонин почувствовал, - каждый человек
неизбежно рано или поздно проходит через эту полосу внутреннего чувства, -
что вот уже зреют орехи, а тогда были розовые цветущие свечечки, и что будет
еще много весен и много цветов, но той, что прошла, никто и ничто не в силах
ему возвратить. Грустно глядя в глубь уходящей густой аллеи, он вдруг
заметил, что сентиментальные слезы щиплют ему глаза.
Он встал и пошел дальше, приглядываясь ко всему встречному с
неустанным, обостренным и в то же время спокойным вниманием, точно он
смотрел на созданный богом мир в первый раз. Мимо него прошла по мостовой
артель каменщиков, и все они преувеличенно ярко и цветисто, точно на матовом
стекле камер-обскуры, отразились в его внутреннем зрении. И старший рабочий,
с рыжей бородой, свалявшейся набок, и с голубыми строгими глазами; и
огромный парень, у которого левый глаз затек и от лба до скулы и от носа до
виска расплывалось пятно черно-сизого цвета; и мальчишка с наивным,
деревенским лицом, с разинутым ртом, как у птенца, безвольным, мокрым; и
старик, который, припоздавши, бежал за артелью смешной козлиной рысью;
и их одежды, запачканные известкой, их фартуки и их зубила - все это
мелькнуло перед ним неодушевленной вереницей - цветной, пестрой, но мертвой
лентой кинематографа.
Ему пришлось пересекать Ново-Кишиневский базар. Вдруг вкусный жирный
запах чего-то жареного заставил его раздуть ноздри. Лихонин вспомнил, что со
вчерашнего полдня он еще ничего не ел, и сразу почувствовал голод. Он
свернул направо, в глубь базара.
В дни голодовок, - а ему приходилось испытывать их неоднократно,- он
приходил сюда на базар и на жалкие, с трудом добытые гроши покупал себе
хлеба и жареной колбасы. Это бывало чаще всего зимою. Торговка, укутанная во
множество одежд, обыкновенно сидела для теплоты на горшке с угольями, а
перед нею на железном противне шипела и трещала толстая домашняя колбаса,
нарезанная кусками по четверть аршина длиною, обильно сдобренная чесноком.
Кусок колбасы обыкновенно стоил десять копеек, хлеб - две копейки.
Сегодня на базаре было очень много народа. Еще издали, протискиваясь к
знакомому любимому ларьку, Лихонин услыхал звуки музыки. Пробивши