е, Зое, приезжал ежедневно другой почетный гость,
прозванный в доме директором).
Женька вдруг бросила через себя старую, затрепанную книжку. Ее
коричневые глаза вспыхнули настоящим золотым огнем.
- Напрасно вы брезгуете этим генералом, - сказала она. - Я знавала хуже
эфиопов. У меня был один гость - настоящий болван. Он меня не мог любить
иначе... иначе... ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь... А в
Вильно ко мне ходил ксендз. Он одевал меня во все белое, заставлял
пудриться, укладывал в постель. Зажигал около меня три свечки. И тогда,
когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.:
Манька Беленькая вдруг воскликнула:
- Ты правду говоришь, Женька! У меня тоже был один елод. Он меня все
время заставлял притворяться невинной, чтобы я плакала и кричала. А вот ты,
Женечка, самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был...
- Смотритель тюрьмы?
- Бранд-майор.
Вдруг басом расхохоталась Катя:
- А то у меня был один учитель- Он какую-то арифметику учил, я не
помню, какую. Он меня все время заставлял думать, что будто бы я мужчина, а
он женщина, и чтобы я его... насильно... И какой дурак! Представьте себе,
девушки, он все время кричал: "Я твоя! Я вся твоя! Возьми меня! Возьми
меня!."
- Шамашечкины!-сказала решительным и неожиданно низким контральто
голубоглазая проворная Верка, - шамашечкины.
- Нет, отчего же?-вдруг возразила ласковая и скромная Тамара. - Вовсе
не сумасшедший, а просто, как и все мужчины, развратник. Дома ему скучно, а
здесь за свои деньги он может получить какое хочет удовольствие. Кажется,
ясно?
До сих пор молчавшая Женя вдруг одним быстрым движением села на
кровать.
- Все вы дуры! - крикнула она. - Отчего вы им все это прощаете? Раньше
я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на
четвереньках, заставляю целовать мои пятки, и они это делают с
наслаждением... Вы все, девочки, знаете, что я не люблю денег, но я обираю
мужчин, как только могу. Они, мерзавцы, дарят мне портреты своих жен,
невест, матерей, дочерей... Впрочем, вы, кажется, видали фотографии в нашем
клозете? Но ведь подумайте, дети мои... Женщина любит один раз, но навсегда,
а мужчина, точно борзой кобель... Это ничего, что он изменяет, но у него
никогда не остается даже простого чувства благодарности ни к старой, ни к
новой любовнице. Говорят, я слышала, что теперь среди молодежи есть много
чистых мальчиков. Я этому верю, хотя сама не видела, не встречала. А всех,
кого видела, все потаскуны, мерзавцы и подлецы. Не так давно я читала
какой-то роман из нашей разнесчастной жизни. Это было почти то же самое, что
я сейчас говорю.
Вернулась Ванда. Она медленно, осторожно уселась па край Жениной
постели, там, где падала тень от лампового колпака. Из той глубокой, хотя и
уродливой душевной деликатности, которая свойственна людям, приговоренным к
смерти, каторжникам и проституткам, никто не осмелился ее спросить, как она
провела эти полтора часа. Вдруг она бросила на стол двадцать пять рублей и
сказала:
- Принесите мне белого вина и арбуз. И, уткнувшись лицом в опустившиеся
на стол руки, она беззвучно зарыдала. И опять никто не позволил себе задать
ей какой-нибудь вопрос. Только Женька по
бледнела от злобы и так прикусила себе нижнюю губу, что на ней потом
о
прозванный в доме директором).
Женька вдруг бросила через себя старую, затрепанную книжку. Ее
коричневые глаза вспыхнули настоящим золотым огнем.
- Напрасно вы брезгуете этим генералом, - сказала она. - Я знавала хуже
эфиопов. У меня был один гость - настоящий болван. Он меня не мог любить
иначе... иначе... ну, скажем просто, он меня колол иголками в грудь... А в
Вильно ко мне ходил ксендз. Он одевал меня во все белое, заставлял
пудриться, укладывал в постель. Зажигал около меня три свечки. И тогда,
когда я казалась ему совсем мертвой, он кидался на меня.:
Манька Беленькая вдруг воскликнула:
- Ты правду говоришь, Женька! У меня тоже был один елод. Он меня все
время заставлял притворяться невинной, чтобы я плакала и кричала. А вот ты,
Женечка, самая умная из нас, а все-таки не угадаешь, кто он был...
- Смотритель тюрьмы?
- Бранд-майор.
Вдруг басом расхохоталась Катя:
- А то у меня был один учитель- Он какую-то арифметику учил, я не
помню, какую. Он меня все время заставлял думать, что будто бы я мужчина, а
он женщина, и чтобы я его... насильно... И какой дурак! Представьте себе,
девушки, он все время кричал: "Я твоя! Я вся твоя! Возьми меня! Возьми
меня!."
- Шамашечкины!-сказала решительным и неожиданно низким контральто
голубоглазая проворная Верка, - шамашечкины.
- Нет, отчего же?-вдруг возразила ласковая и скромная Тамара. - Вовсе
не сумасшедший, а просто, как и все мужчины, развратник. Дома ему скучно, а
здесь за свои деньги он может получить какое хочет удовольствие. Кажется,
ясно?
До сих пор молчавшая Женя вдруг одним быстрым движением села на
кровать.
- Все вы дуры! - крикнула она. - Отчего вы им все это прощаете? Раньше
я и сама была глупа, а теперь заставляю их ходить передо мной на
четвереньках, заставляю целовать мои пятки, и они это делают с
наслаждением... Вы все, девочки, знаете, что я не люблю денег, но я обираю
мужчин, как только могу. Они, мерзавцы, дарят мне портреты своих жен,
невест, матерей, дочерей... Впрочем, вы, кажется, видали фотографии в нашем
клозете? Но ведь подумайте, дети мои... Женщина любит один раз, но навсегда,
а мужчина, точно борзой кобель... Это ничего, что он изменяет, но у него
никогда не остается даже простого чувства благодарности ни к старой, ни к
новой любовнице. Говорят, я слышала, что теперь среди молодежи есть много
чистых мальчиков. Я этому верю, хотя сама не видела, не встречала. А всех,
кого видела, все потаскуны, мерзавцы и подлецы. Не так давно я читала
какой-то роман из нашей разнесчастной жизни. Это было почти то же самое, что
я сейчас говорю.
Вернулась Ванда. Она медленно, осторожно уселась па край Жениной
постели, там, где падала тень от лампового колпака. Из той глубокой, хотя и
уродливой душевной деликатности, которая свойственна людям, приговоренным к
смерти, каторжникам и проституткам, никто не осмелился ее спросить, как она
провела эти полтора часа. Вдруг она бросила на стол двадцать пять рублей и
сказала:
- Принесите мне белого вина и арбуз. И, уткнувшись лицом в опустившиеся
на стол руки, она беззвучно зарыдала. И опять никто не позволил себе задать
ей какой-нибудь вопрос. Только Женька по
бледнела от злобы и так прикусила себе нижнюю губу, что на ней потом
о