бы обманывать беззащитную девушку. Нет! Я положу все свои силы и всю свою
душу, чтобы образовать твой ум, расширить твой кругозор, заставить твое
бедное, исстрадавшееся сердце забыть все раны и обиды, которые нанесла ему
жизнь! Я буду тебе отцом и братом! Я оберегу каждый твой шаг! А если ты
полюбишь кого-нибудь истинно чистой, святой любовью, то я благословлю тот
день и час, когда вырвал тебя из этого дантова ада!
В продолжение этой пылкой тирады старый извозчик многозначительно, хотя
и молча, рассмеялся, и от этого беззвучного смеха тряслась его спина. Старые
извозчики очень многое слышат, потому что извозчику, сидящему спереди, все
прекрасно слышно, чего вовсе не подозревают разговаривающие седоки, и многое
старые извозчики знают из того, что происходит между людьми. Почем знать,
может быть, он слышал не раз и более беспорядочные, более возвышенные речи?
Любке почему-то показалось, что Лихоиин на нее рассердился или заранее
ревнует ее к воображаемому сопернику. Уж слишком он громко и возбужденно
декламировал. Она совсем проснулась, повернула к Лихо-нину свое лицо, с
широко раскрытыми, недоумевающими и в то же время покорными глазами, и
слегка прикоснулась пальцами к его правой руке, лежавшей на ее талии.
- Не сердитесь, мой миленький. Я никогда не сменю вас на другого. Вот
вам, ей-богу, честное слово! Честное слово, что никогда! Разве я не
чувствую, что вы меня хочете обеспечить? Вы думаете, разве я не понимаю? Вы
же такой симпатичный, хорошенький, молоденький! Вот если бы вы были старик и
некрасивый...
- Ах! Ты не про то! - закричал Лихонин и опять высоким слогом начал
говорить ей о равноправии женщин, о святости труда, о человеческой
справедливости и, о свободе, о борьбе против царящего зла.
Из всех его слов Любка не поняла ровно ни одного. Она все-таки
чувствовала себя в чем-то виноватой, и вся как-то съежилась, запечалилась,
опустила вниз голову и замолчала. Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась
бы среди улицы, но, к счастью, они в это время подъехали к дому, где
квартировал Лихонин.
- Ну, вот мы и дома,-сказал студент.-Стой, извозчик!
А когда расплатился, то не удержался, чтобы не произнести патетически,
с рукой, театрально протянутой вперед, прямо перед собой:
И в дом мой смело и спокойно
Хозяйкой полною войди!
И опять непонятная пророческая улыбка съежила старческое коричневое
лицо извозчика.
Х
Комната, в которой жил Лихонин, помещалась в пятом (Г половиной этаже.
С половиной потому, что есть такие пяти-шести и семиэтажные доходные дома,
битком набитые и дешевые, сверху которых возводятся
еще жалкие клоповники из кровельного железа, нечто вроде мансард, или,
вернее, скворечников, в которых страшно холодно зимой, а летом жарко, точно
на тропиках. Любка с трудом карабкалась наверх. Ей казалось, что вот-вот,
еще два шага, и она свалится прямо на ступени лестницы и беспробудно заснет.
А Лихонин между тем говорил:
- Дорогая моя) Я вижу, вы устали. Но ничего. Обопритесь на меня. Мы
идем все вверх! Все выше и выше! Не это ли символ всех человеческих
стремлений? Подруга моя, сестра моя, обопрись на мою руку!
Тут бедной Любке стало еще хуже. Она и так еле-еле поднималась одна, а
ей пришлось еще тащить на буксире Лихонина, который чересчур отяжелел. И это
бы еще ничего, что он был грузен, но ее по
душу, чтобы образовать твой ум, расширить твой кругозор, заставить твое
бедное, исстрадавшееся сердце забыть все раны и обиды, которые нанесла ему
жизнь! Я буду тебе отцом и братом! Я оберегу каждый твой шаг! А если ты
полюбишь кого-нибудь истинно чистой, святой любовью, то я благословлю тот
день и час, когда вырвал тебя из этого дантова ада!
В продолжение этой пылкой тирады старый извозчик многозначительно, хотя
и молча, рассмеялся, и от этого беззвучного смеха тряслась его спина. Старые
извозчики очень многое слышат, потому что извозчику, сидящему спереди, все
прекрасно слышно, чего вовсе не подозревают разговаривающие седоки, и многое
старые извозчики знают из того, что происходит между людьми. Почем знать,
может быть, он слышал не раз и более беспорядочные, более возвышенные речи?
Любке почему-то показалось, что Лихоиин на нее рассердился или заранее
ревнует ее к воображаемому сопернику. Уж слишком он громко и возбужденно
декламировал. Она совсем проснулась, повернула к Лихо-нину свое лицо, с
широко раскрытыми, недоумевающими и в то же время покорными глазами, и
слегка прикоснулась пальцами к его правой руке, лежавшей на ее талии.
- Не сердитесь, мой миленький. Я никогда не сменю вас на другого. Вот
вам, ей-богу, честное слово! Честное слово, что никогда! Разве я не
чувствую, что вы меня хочете обеспечить? Вы думаете, разве я не понимаю? Вы
же такой симпатичный, хорошенький, молоденький! Вот если бы вы были старик и
некрасивый...
- Ах! Ты не про то! - закричал Лихонин и опять высоким слогом начал
говорить ей о равноправии женщин, о святости труда, о человеческой
справедливости и, о свободе, о борьбе против царящего зла.
Из всех его слов Любка не поняла ровно ни одного. Она все-таки
чувствовала себя в чем-то виноватой, и вся как-то съежилась, запечалилась,
опустила вниз голову и замолчала. Еще немного, и она, пожалуй, расплакалась
бы среди улицы, но, к счастью, они в это время подъехали к дому, где
квартировал Лихонин.
- Ну, вот мы и дома,-сказал студент.-Стой, извозчик!
А когда расплатился, то не удержался, чтобы не произнести патетически,
с рукой, театрально протянутой вперед, прямо перед собой:
И в дом мой смело и спокойно
Хозяйкой полною войди!
И опять непонятная пророческая улыбка съежила старческое коричневое
лицо извозчика.
Х
Комната, в которой жил Лихонин, помещалась в пятом (Г половиной этаже.
С половиной потому, что есть такие пяти-шести и семиэтажные доходные дома,
битком набитые и дешевые, сверху которых возводятся
еще жалкие клоповники из кровельного железа, нечто вроде мансард, или,
вернее, скворечников, в которых страшно холодно зимой, а летом жарко, точно
на тропиках. Любка с трудом карабкалась наверх. Ей казалось, что вот-вот,
еще два шага, и она свалится прямо на ступени лестницы и беспробудно заснет.
А Лихонин между тем говорил:
- Дорогая моя) Я вижу, вы устали. Но ничего. Обопритесь на меня. Мы
идем все вверх! Все выше и выше! Не это ли символ всех человеческих
стремлений? Подруга моя, сестра моя, обопрись на мою руку!
Тут бедной Любке стало еще хуже. Она и так еле-еле поднималась одна, а
ей пришлось еще тащить на буксире Лихонина, который чересчур отяжелел. И это
бы еще ничего, что он был грузен, но ее по