шительно вскочила с кровати, схватила за руку Тамару и
сказала отрывисто и повелительно:
- Хорошо! Выйдем отсюда на минутку. Я тебе все расскажу. Девочки,
подождите нас немного.
В светлом коридоре Женька положила руки на плечи подруги и с
исказившимся, внезапно побледневшим лицом сказала:
- Ну, так вот, слушай: меня кто-то заразил сифилисом.
- Ах, милая, бедная моя. Давно?
- Давно. Помнишь, когда у нас были студенты? Еще они затеяли скандал с
Платоновым? Тогда я в первый раз узнала об этом. Узнала днем.
- Знаешь,-тихо заметила Тамара,-я об этом почти догадывалась, а в
особенности тогда, когда ты встала на колени перед певицей и о чем-то
говорила с ней тихо. Но все-таки, милая Женечка, ведь надо бы полечиться.
Женька гневно топнула ногой и разорвала пополам батистовый платок,
который она нервно комкала в руках.
- Нет! Ни за что! Из вас я никого не заражу. Ты сама могла заметить,
что в последние недели я не обедаю за общим столом и что сама мою и
перетираю посуду. Потому же я стараюсь отвадить от себя Маньку, которую, ты
сама знаешь, я люблю искренно, по-настоящему. Но этих двуногих подлецов я
нарочно заражаю
и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати. Пускай они
гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и
на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек. Пускай
они пропадут все, честные подлецы!
Тамара осторожно и нежно погладила Женьку по голове.
- Неужели ты пойдешь до конца, Женечка?...
- Да. И без всякой пощады. Вам, однако, нечего опасаться меня. Я сама
выбираю мужчин. Самых глупых, самых красивых, самых богатых и самых важных,
но ни к одной из вас я потом их не пущу. О! я разыгрываю перед ними такие
страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела. Я кусаю их, царапаю,
кричу и дрожу, как сумасшедшая. Они, дурачье, верят.
- Твое дело, твое дело, Женечка, - раздумчиво произнесла Тамара, глядя
вниз,-может быть, ты и права. Почем знать? Но скажи, как ты уклонилась от
доктора?
Женька вдруг отвернулась от нее, прижалась лицом к углу оконной рамы и
внезапно расплакалась едкими, жгучими слезами - слезами озлобления и мести,
и в то же время она говорила, задыхаясь и вздрагивая:
- Потому что... потому что... Потому что бог мне послал особенное
счастье:, у меня болит там, где, пожалуй, никакому доктору не видать. А наш,
кроме того, стар и глуп...
И внезапно каким-то необыкновенным усилием воли Женька так же
неожиданно, как расплакалась, так и остановила слезы.
- Пойдем ко мне, Тамарочка, - сказала она. - Конечно, ты не будешь
болтать лишнее?
- Конечно, нет.
И они вернулись в комнату Женьки, обе спокойные и сдержанные.
В комнату вошел Симеон. Он, вопреки своей природной наглости, всегда
относился с оттенком уважения к Женьке. Симеон сказал:
- Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство. Позвольте
им уйти на десять минут.
Ванда, голубоглазая, светлая блондинка, с большим красным ртом, с
типичным лицом литвинки, поглядела умоляюще на Женьку. Если бы Женька
сказала: "Нет", то она осталась бы в комнате, но Женька ничего не сказала и
даже умышленно закрыла глаза. Ванда покорно вышла из комнаты.
Этот генерал приезжал аккуратно два раза в месяц, через две недели (так
же, как и к другой девушк
сказала отрывисто и повелительно:
- Хорошо! Выйдем отсюда на минутку. Я тебе все расскажу. Девочки,
подождите нас немного.
В светлом коридоре Женька положила руки на плечи подруги и с
исказившимся, внезапно побледневшим лицом сказала:
- Ну, так вот, слушай: меня кто-то заразил сифилисом.
- Ах, милая, бедная моя. Давно?
- Давно. Помнишь, когда у нас были студенты? Еще они затеяли скандал с
Платоновым? Тогда я в первый раз узнала об этом. Узнала днем.
- Знаешь,-тихо заметила Тамара,-я об этом почти догадывалась, а в
особенности тогда, когда ты встала на колени перед певицей и о чем-то
говорила с ней тихо. Но все-таки, милая Женечка, ведь надо бы полечиться.
Женька гневно топнула ногой и разорвала пополам батистовый платок,
который она нервно комкала в руках.
- Нет! Ни за что! Из вас я никого не заражу. Ты сама могла заметить,
что в последние недели я не обедаю за общим столом и что сама мою и
перетираю посуду. Потому же я стараюсь отвадить от себя Маньку, которую, ты
сама знаешь, я люблю искренно, по-настоящему. Но этих двуногих подлецов я
нарочно заражаю
и заражаю каждый вечер человек по десяти, по пятнадцати. Пускай они
гниют, пускай переносят сифилис на своих жен, любовниц, матерей, да, да, и
на матерей, и на отцов, и на гувернанток, и даже хоть на прабабушек. Пускай
они пропадут все, честные подлецы!
Тамара осторожно и нежно погладила Женьку по голове.
- Неужели ты пойдешь до конца, Женечка?...
- Да. И без всякой пощады. Вам, однако, нечего опасаться меня. Я сама
выбираю мужчин. Самых глупых, самых красивых, самых богатых и самых важных,
но ни к одной из вас я потом их не пущу. О! я разыгрываю перед ними такие
страсти, что ты бы расхохоталась, если бы увидела. Я кусаю их, царапаю,
кричу и дрожу, как сумасшедшая. Они, дурачье, верят.
- Твое дело, твое дело, Женечка, - раздумчиво произнесла Тамара, глядя
вниз,-может быть, ты и права. Почем знать? Но скажи, как ты уклонилась от
доктора?
Женька вдруг отвернулась от нее, прижалась лицом к углу оконной рамы и
внезапно расплакалась едкими, жгучими слезами - слезами озлобления и мести,
и в то же время она говорила, задыхаясь и вздрагивая:
- Потому что... потому что... Потому что бог мне послал особенное
счастье:, у меня болит там, где, пожалуй, никакому доктору не видать. А наш,
кроме того, стар и глуп...
И внезапно каким-то необыкновенным усилием воли Женька так же
неожиданно, как расплакалась, так и остановила слезы.
- Пойдем ко мне, Тамарочка, - сказала она. - Конечно, ты не будешь
болтать лишнее?
- Конечно, нет.
И они вернулись в комнату Женьки, обе спокойные и сдержанные.
В комнату вошел Симеон. Он, вопреки своей природной наглости, всегда
относился с оттенком уважения к Женьке. Симеон сказал:
- Так что, Женечка, к Ванде приехали их превосходительство. Позвольте
им уйти на десять минут.
Ванда, голубоглазая, светлая блондинка, с большим красным ртом, с
типичным лицом литвинки, поглядела умоляюще на Женьку. Если бы Женька
сказала: "Нет", то она осталась бы в комнате, но Женька ничего не сказала и
даже умышленно закрыла глаза. Ванда покорно вышла из комнаты.
Этот генерал приезжал аккуратно два раза в месяц, через две недели (так
же, как и к другой девушк