стался ряд белых пятен.
- Да, - сказала она, - вот теперь я понимаю Тамару. Ты слышишь, Тамара,
я перед тобой извиняюсь. Я часто смеялась над тем, что ты влюблена в своего
вора Сеньку. А вот я теперь скажу, что из всех мужчин самый порядочный - это
вор или убийца. Он не скрывает того, что любит девчонку, и, если нужно,
сделает для нее преступление - воровство или убийство. А эти, остальные! Все
вранье, ложь, маленькая хитрость, разврат исподтишка. У мерзавца три семьи,
жена и пятеро детей. Гувернантка и два ребенка за границей. Старшая дочь от
первого жениного брака, и от нее ребенок. И это все, все в городе знают,
кроме его маленьких детей. Да и те, может быть, догадываются и
перешептываются. И, представьте себе, он .- почтенное лицо, уважаемое всем
миром... Дети мои, кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались
друг с другом в откровенности, а вот я вам скажу, что меня, когда мне было
десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире
доктору Тарабукину. Я целовала его руки, умоляла пощадить меня, я кричала
ему: "Я маленькая!" А он мне отвечал: "Ничего, ничего: подрастешь". Ну,
конечно, боль, отвращенье, мерзость... А он потом это пустил, как ходячий
о-некдот. Отчаянный крик моей души,
- Ну, говорить, так говорить до конца, - спокойно сказала вдруг Зоя и
улыбнулась небрежно и печально. - Меня лишил невинности учитель министерской
школы Иван Петрович Сус. Просто позвал меня к себе на квартиру, а жена его в
это время пошла на базар за поросенком, - было рождество. Угостил меня
конфетами, а потом сказал, что одно из двух: либо я должна его во всем
слушаться, либо он сейчас же меня выгонит из школы за дурное поведение. А
ведь вы сами знаете, девочки, как мы боимся учителей. Здесь они нам не
страшны, потому что мы с ними что хотим, то и делаем, а тогда! Тогда ведь он
нам казался более чем царь и бог.
- А меня стюдент. Учил у нас барчуков. Там, где я служила...
- Нет, а я... - воскликнула Нюра, но, внезапно обернувшись назад, к
двери, так и осталась с открытым ртом. Поглядев по направлению ее взгляда,
Женька всплеснула руками. В дверях стояла Любка, исхудавшая, с черными
кругами под глазами и, точно сомнамбула, отыскивала рукою дверную ручку, как
точку опоры.
- Любка, дура, что с тобой?! -закричала громко" Женька.-Что?!
- Ну, конечно, что: он взял и выгнал меня. Никто не сказал ни слова.
Женька закрыла глаза руками и часто задышала, и видно было, как под кожей ее
щек быстро ходят напряженные мускулы скул.
- Женечка, на тебя только вся и надежда, - сказала с глубоким
выражением тоскливой беспомощности Любка. - Тебя так все уважают. Поговори,
душенька, с Анной Марковной или с Симеоном... Пускай меня примут обратно.
Женька выпрямилась на постели, вперилась в Любку сухими, горящими, но
как будто плачущими, глазами и спросила отрывисто:
- Ты ела что-нибудь сегодня?
- Нет. Ни вчера, ни сегодня. Ничего.
- Послушай, Женечка,-тихо спросила Ванда,- а что, если я дам ей белого
вина? А Верка покамест сбегает на кухню за мясом. А?
- Делай, как знаешь. Конечно, это хорошо. Да поглядите, девчонки, ведь
она вся мокрая. Ах, какая дурища! Ну! Живо! Раздевайся! Манька Беленькая или
ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли. Ну, теперь, -
обратилась она к Любке, - рассказывай, идиотка, все, что с тобой
- Да, - сказала она, - вот теперь я понимаю Тамару. Ты слышишь, Тамара,
я перед тобой извиняюсь. Я часто смеялась над тем, что ты влюблена в своего
вора Сеньку. А вот я теперь скажу, что из всех мужчин самый порядочный - это
вор или убийца. Он не скрывает того, что любит девчонку, и, если нужно,
сделает для нее преступление - воровство или убийство. А эти, остальные! Все
вранье, ложь, маленькая хитрость, разврат исподтишка. У мерзавца три семьи,
жена и пятеро детей. Гувернантка и два ребенка за границей. Старшая дочь от
первого жениного брака, и от нее ребенок. И это все, все в городе знают,
кроме его маленьких детей. Да и те, может быть, догадываются и
перешептываются. И, представьте себе, он .- почтенное лицо, уважаемое всем
миром... Дети мои, кажется, у нас никогда не было случая, чтобы мы пускались
друг с другом в откровенности, а вот я вам скажу, что меня, когда мне было
десять с половиной лет, моя собственная мать продала в городе Житомире
доктору Тарабукину. Я целовала его руки, умоляла пощадить меня, я кричала
ему: "Я маленькая!" А он мне отвечал: "Ничего, ничего: подрастешь". Ну,
конечно, боль, отвращенье, мерзость... А он потом это пустил, как ходячий
о-некдот. Отчаянный крик моей души,
- Ну, говорить, так говорить до конца, - спокойно сказала вдруг Зоя и
улыбнулась небрежно и печально. - Меня лишил невинности учитель министерской
школы Иван Петрович Сус. Просто позвал меня к себе на квартиру, а жена его в
это время пошла на базар за поросенком, - было рождество. Угостил меня
конфетами, а потом сказал, что одно из двух: либо я должна его во всем
слушаться, либо он сейчас же меня выгонит из школы за дурное поведение. А
ведь вы сами знаете, девочки, как мы боимся учителей. Здесь они нам не
страшны, потому что мы с ними что хотим, то и делаем, а тогда! Тогда ведь он
нам казался более чем царь и бог.
- А меня стюдент. Учил у нас барчуков. Там, где я служила...
- Нет, а я... - воскликнула Нюра, но, внезапно обернувшись назад, к
двери, так и осталась с открытым ртом. Поглядев по направлению ее взгляда,
Женька всплеснула руками. В дверях стояла Любка, исхудавшая, с черными
кругами под глазами и, точно сомнамбула, отыскивала рукою дверную ручку, как
точку опоры.
- Любка, дура, что с тобой?! -закричала громко" Женька.-Что?!
- Ну, конечно, что: он взял и выгнал меня. Никто не сказал ни слова.
Женька закрыла глаза руками и часто задышала, и видно было, как под кожей ее
щек быстро ходят напряженные мускулы скул.
- Женечка, на тебя только вся и надежда, - сказала с глубоким
выражением тоскливой беспомощности Любка. - Тебя так все уважают. Поговори,
душенька, с Анной Марковной или с Симеоном... Пускай меня примут обратно.
Женька выпрямилась на постели, вперилась в Любку сухими, горящими, но
как будто плачущими, глазами и спросила отрывисто:
- Ты ела что-нибудь сегодня?
- Нет. Ни вчера, ни сегодня. Ничего.
- Послушай, Женечка,-тихо спросила Ванда,- а что, если я дам ей белого
вина? А Верка покамест сбегает на кухню за мясом. А?
- Делай, как знаешь. Конечно, это хорошо. Да поглядите, девчонки, ведь
она вся мокрая. Ах, какая дурища! Ну! Живо! Раздевайся! Манька Беленькая или
ты, Тамарочка, дайте ей сухие панталоны, теплые чулки и туфли. Ну, теперь, -
обратилась она к Любке, - рассказывай, идиотка, все, что с тобой