случилось!
IX
В то раннее утро, когда Лихонин так внезапно и, может быть, неожиданно
даже для самого себя увез Любку из веселого заведения Анны Марковны, был
перелом лета. Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и
травы уже слегка чувствовался,
точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный
запах приближающейся осени. С удивлением глядел студент на деревья, такие
чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их
здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг на спокойную
голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным
мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются на высокое, точно вновь
вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается
розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
Сердце студента ширилось и трепетало: и от красоты этого блаженного
утра, и от радости существования, и от сладостного воздуха, освежавшего его
легкие после ночи, проведенной без сна в тесном и накуренном помещении. Но
еще более умиляла его красота и возвышенность собственного поступка.
"Да, он поступил, как человек, как настоящий человек, в самом высоком
смысле этого слова! Вот и теперь он не раскаивается в том, что сделал.
Хорошо им (кому это "им", Лихонин и сам не понимал как следует), хорошо им
говорить об ужасах проституции, говорить, сидя за чаем с булками и колбасой,
в присутствии чистых и развитых девушек. А сделал ли кто-нибудь из коллег
какой-нибудь действительный шаг к освобождению женщины от гибели? Ну-ка? А
то есть еще и такие, что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит
ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не
доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по
голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Тьфу! А вот у него, у Лихонина, слово с делом никогда не расходится".
Он обнял Любку за стан и поглядел на нее ласковыми, почти влюбленными
глазами, хотя сам подумал сейчас же, что смотрит на нее, как отец или брат.
Любку страшно морил сон, слипались глаза, и она с усилием таращила их,
чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная, детская, усталая улыбка,
которую Лихонин заметил еще и там, в кабинете. И из одного угла ее рта
слегка тянулась слюна.
- Люба, дорогая моя! Милая, многострадальная женщина! Посмотри, как
хорошо кругом; Господи! Вот уже пять лет, "как я не видал как следует
восхода солнца. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо
спешить. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела. Солнце близко! Это -
твоя заря, Любочка! Это начинается твоя новая жизнь. Ты смело обопрешься на
мою сильную руку. Я выведу тебя на дорогу честного труда, на путь смелой,
лицом к лицу, борьбы с жизнью!
Любка искоса взглянула на него. "Ишь, хмель-то еще играет, - ласково
подумала она. - А ничего, - добрый и хороший. Только немножко некрасивый".
И, улыбнувшись полусонной улыбкой, она сказала тоном капризного упрека:
- Да-а! Обма-анете небось? Все вы мужчины такие. Вам бы сперва своего
добиться, получить свое удовольствие, а потом нуль внимания!
- Я?! О! чтобы я?! -воскликнул горячо Лихонин п даже свободной рукой
ударил себя в грудь. - Плохо же ты меня знаешь! Я слишком честный человек,
что
IX
В то раннее утро, когда Лихонин так внезапно и, может быть, неожиданно
даже для самого себя увез Любку из веселого заведения Анны Марковны, был
перелом лета. Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и
травы уже слегка чувствовался,
точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный
запах приближающейся осени. С удивлением глядел студент на деревья, такие
чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их
здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг на спокойную
голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным
мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются на высокое, точно вновь
вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается
розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
Сердце студента ширилось и трепетало: и от красоты этого блаженного
утра, и от радости существования, и от сладостного воздуха, освежавшего его
легкие после ночи, проведенной без сна в тесном и накуренном помещении. Но
еще более умиляла его красота и возвышенность собственного поступка.
"Да, он поступил, как человек, как настоящий человек, в самом высоком
смысле этого слова! Вот и теперь он не раскаивается в том, что сделал.
Хорошо им (кому это "им", Лихонин и сам не понимал как следует), хорошо им
говорить об ужасах проституции, говорить, сидя за чаем с булками и колбасой,
в присутствии чистых и развитых девушек. А сделал ли кто-нибудь из коллег
какой-нибудь действительный шаг к освобождению женщины от гибели? Ну-ка? А
то есть еще и такие, что придет к этой самой Сонечке Мармеладовой, наговорит
ей турусы на колесах, распишет всякие ужасы, залезет к ней в душу, пока не
доведет до слез, и сейчас же сам расплачется и начнет утешать, обнимать, по
голове погладит, поцелует сначала в щеку, потом в губы, ну, и известно что!
Тьфу! А вот у него, у Лихонина, слово с делом никогда не расходится".
Он обнял Любку за стан и поглядел на нее ласковыми, почти влюбленными
глазами, хотя сам подумал сейчас же, что смотрит на нее, как отец или брат.
Любку страшно морил сон, слипались глаза, и она с усилием таращила их,
чтобы не заснуть, а на губах лежала та же наивная, детская, усталая улыбка,
которую Лихонин заметил еще и там, в кабинете. И из одного угла ее рта
слегка тянулась слюна.
- Люба, дорогая моя! Милая, многострадальная женщина! Посмотри, как
хорошо кругом; Господи! Вот уже пять лет, "как я не видал как следует
восхода солнца. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо
спешить. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела. Солнце близко! Это -
твоя заря, Любочка! Это начинается твоя новая жизнь. Ты смело обопрешься на
мою сильную руку. Я выведу тебя на дорогу честного труда, на путь смелой,
лицом к лицу, борьбы с жизнью!
Любка искоса взглянула на него. "Ишь, хмель-то еще играет, - ласково
подумала она. - А ничего, - добрый и хороший. Только немножко некрасивый".
И, улыбнувшись полусонной улыбкой, она сказала тоном капризного упрека:
- Да-а! Обма-анете небось? Все вы мужчины такие. Вам бы сперва своего
добиться, получить свое удовольствие, а потом нуль внимания!
- Я?! О! чтобы я?! -воскликнул горячо Лихонин п даже свободной рукой
ударил себя в грудь. - Плохо же ты меня знаешь! Я слишком честный человек,
что