состав
своих пациенток и втрое увеличили цены, их бедные, обезумевшие девушки не
успевали удовлетворять требованиям пьяной шальной публики, швырявшей
деньгами, как щепками. Случалось, что в переполненном народом зале, где было
тесно, как на базаре, каждую девушку дожидалось по семи, восьми, иногда даже
по десяти человек. Было поистине какое-то сумасшедшее, пьяное, припадочное
время!
С него-то и начались все злоключения Ямков, приведшие их к гибели. А
вместе с Ямками погиб и знакомый нам дом толстой старой бледноглазой Анны
Марковны.
II
Пассажирский поезд весело бежал с юга на север, пересекая золотые
хлебные поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь по железным
мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
В купе второго класса, даже при открытом окне, стояла страшная духота и
было жарко. Запах серного дыма першил в горле. Качка и жара совсем утомили
пассажиров, кроме одного, веселого, энергичного, подвижного еврея, прекрасно
одетого, услужливого, общительного и разговорчивого. Он ехал с молодой
женщиной, и сразу было видно, особенно по ней, что они молодожены: так часто
ее лицо вспыхивало неожиданной краской при каждой, самой маленькой нежности
мужа. А когда она подымала свои ресницы, чтобы взглянуть на него, то глаза
ее сияли, как звезды, и становились влажными. И лицо ее было так прекрасно,
как бывают только прекрасны лица у молодых влюбленных еврейских девушек, -
все нежно-розовое, с розовыми губами, прелестно-невинно очерченными, и с
глазами такими черными, что на них нельзя было различить зрачка от райка.
Не стесняясь присутствия трех посторонних людей, он поминутно расточал
ласки, и, надо сказать, довольно грубые, своей спутнице. С бесцеремонностью
обладателя, с тем особенным эгоизмом влюбленного, который как будто бы
говорит всему миру: "Посмотрите, как мы счастливы, - ведь это и вас делает
счастливыми, не правда ли?" - он то гладил ее по ноге, которая упруго и
рельефно выделялась под платьем, то щипал ее за щеку, то щекотал ей шею
своими жесткими, черными, завитыми кверху усами... Но хотя он и сверкал от
восторга, однако что-то хищное, опасливое, беспокойное мелькало в его часто
моргавших глазах, в подергивании верхней губы и в жестком рисунке его
бритого, выдвинувшегося вперед квадратного подбородка, с едва заметным
ушибом посредине.
Против этой влюбленной парочки помещались трое пассажиров: отставной
генерал, сухонький, опрятный старичок, нафиксатуаренный, с начесанными
наперед височками; толстый помещик, снявший свой крахмальный воротник и
все-таки задыхавшийся от жары и поминутно вытиравший мокрое лицо мокрым
платком, и молодой пехотный офицер. Бесконечная разговорчивость Семена
Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен
Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание
мухи, которая в знойный летний день ритмически бьется об оконное стекло
закрытой душной комнаты. Но он все-таки умел подымать настроение: показывал
фокусы, рассказывал еврейские анекдоты, полные тонкого, своеобразного юмора.
Когда его жена уходила на платформу освежиться, он рассказывал такие вещи,
от которых генерал расплывался в блаженную улыбку, помещик ржал, колыхая
черноземным животом, а подпоручик, только год выпущенный из училища, безусый
мальчик, едва сдержи
своих пациенток и втрое увеличили цены, их бедные, обезумевшие девушки не
успевали удовлетворять требованиям пьяной шальной публики, швырявшей
деньгами, как щепками. Случалось, что в переполненном народом зале, где было
тесно, как на базаре, каждую девушку дожидалось по семи, восьми, иногда даже
по десяти человек. Было поистине какое-то сумасшедшее, пьяное, припадочное
время!
С него-то и начались все злоключения Ямков, приведшие их к гибели. А
вместе с Ямками погиб и знакомый нам дом толстой старой бледноглазой Анны
Марковны.
II
Пассажирский поезд весело бежал с юга на север, пересекая золотые
хлебные поля и прекрасные дубовые рощи, с грохотом проносясь по железным
мостам над светлыми речками, оставляя после себя крутящиеся клубы дыма.
В купе второго класса, даже при открытом окне, стояла страшная духота и
было жарко. Запах серного дыма першил в горле. Качка и жара совсем утомили
пассажиров, кроме одного, веселого, энергичного, подвижного еврея, прекрасно
одетого, услужливого, общительного и разговорчивого. Он ехал с молодой
женщиной, и сразу было видно, особенно по ней, что они молодожены: так часто
ее лицо вспыхивало неожиданной краской при каждой, самой маленькой нежности
мужа. А когда она подымала свои ресницы, чтобы взглянуть на него, то глаза
ее сияли, как звезды, и становились влажными. И лицо ее было так прекрасно,
как бывают только прекрасны лица у молодых влюбленных еврейских девушек, -
все нежно-розовое, с розовыми губами, прелестно-невинно очерченными, и с
глазами такими черными, что на них нельзя было различить зрачка от райка.
Не стесняясь присутствия трех посторонних людей, он поминутно расточал
ласки, и, надо сказать, довольно грубые, своей спутнице. С бесцеремонностью
обладателя, с тем особенным эгоизмом влюбленного, который как будто бы
говорит всему миру: "Посмотрите, как мы счастливы, - ведь это и вас делает
счастливыми, не правда ли?" - он то гладил ее по ноге, которая упруго и
рельефно выделялась под платьем, то щипал ее за щеку, то щекотал ей шею
своими жесткими, черными, завитыми кверху усами... Но хотя он и сверкал от
восторга, однако что-то хищное, опасливое, беспокойное мелькало в его часто
моргавших глазах, в подергивании верхней губы и в жестком рисунке его
бритого, выдвинувшегося вперед квадратного подбородка, с едва заметным
ушибом посредине.
Против этой влюбленной парочки помещались трое пассажиров: отставной
генерал, сухонький, опрятный старичок, нафиксатуаренный, с начесанными
наперед височками; толстый помещик, снявший свой крахмальный воротник и
все-таки задыхавшийся от жары и поминутно вытиравший мокрое лицо мокрым
платком, и молодой пехотный офицер. Бесконечная разговорчивость Семена
Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен
Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание
мухи, которая в знойный летний день ритмически бьется об оконное стекло
закрытой душной комнаты. Но он все-таки умел подымать настроение: показывал
фокусы, рассказывал еврейские анекдоты, полные тонкого, своеобразного юмора.
Когда его жена уходила на платформу освежиться, он рассказывал такие вещи,
от которых генерал расплывался в блаженную улыбку, помещик ржал, колыхая
черноземным животом, а подпоручик, только год выпущенный из училища, безусый
мальчик, едва сдержи