ел
вслед за Борисом, чтобы взять у него взаймы три рубля. В общей зале они
поладили между собою, а через десять минут в полуотворенную дверь кабинета
просунула свое косенькое, розовое, хитрое лицо экономка Зося.
- Женечка, - позвала она, - иди, там тебе белье принесли, посчитай. А
тебя, Нюра, актер просит прийти к нему на минуточку, выпить шампанского. Он
с Генриеттой и с Маней Большой.
Быстрая и нелепая ссора Платонова с Борисом долго служила предметом
разговора. Репортер всегда в подобных 'случаях чувствовал стыд, неловкость,
жалость и терзания совести. И, несмотря на то, что все оставшиеся были на
его стороне, он говорил со скукой в голосе:
- Господа, ей-богу, я лучше уйду. К чему я буду расстраивать ваш
кружок? Оба мы были виноваты. Я уйду. О счете не беспокойтесь, я уже все
уплатил Симеону, когда ходил за Пашей.
Лихонин вдруг взъерошил волосы и решительно встал.
- Да нет, черт побери, я пойду и приволоку его сюда. Честное слово, они
оба славные ребята - и Борис и Васька. Но еще молоды и на свой собственный
хвост лают. Я иду за ними и ручаюсь, что Борис извинится.
Он ушел, но вернулся через пять минут.
- Упокояются, - мрачно сказал он и безнадежно махнул рукой. - Оба.
XI
В это время в кабинет вошел Симеон с поднесем, на котором стояли два
бокала с игристым золотым вином и лежала большая визитная карточка.
- Позвольте успросить, кто здесь будет Гаврила Петрович господин
Ярченко? - сказал он, оглядывая сидевших.
- Я! - отозвался Ярченко.
- Пожалуйте-с. Господин актер прислали. Ярченко взял визитную карточку,
украшенную
сверху громадной маркизской короной, и прочитал
вслух:
Евмений Полуэктович ЭГМОНТ-ЛАВРЕЦКИИ.
Драматический артист столичных театров
- Замечательно, - сказал Володя Павлов, - что все русские Гаррики носят
такие странные имена, вроде Хрисанфов, Фетисов, Мамантов и Епимахов.
- И кроме того, самые известные из них обязательно или картавят, или
пришепетывают, или заикаются, - прибавил репортер.
- Да, но замечательнее всего то, что я совсем не имею высокой чести
знать этого артиста столичных театров. Впрочем, здесь на обороте что-то еще
написано. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным и слабо грамотным.
"Пю"-не пью, а пю,-пояснил Ярченко.-"Пю за здоровье светила русской
науки Гаврила Петровича Ярченко, которого случайно увидел, проходя мимо по
колидору. Желал бы чокнуться лично. Если не помните, то вспомните Народный
театр, Бедность не порок и скромного артиста, игравшего Африкана".
- Да, это верно,-сказал Ярченко.-Мне как-то навязали устроить этот
благотворительный спектакль в Народном театре. Смутно мелькает у меня в
памяти и какое-то бритое гордое лицо, но... Как быть, господа?
Лихонин ответил добродушно:
- А волоките его сюда. Может быть, он смешной?
- А вы?-обратился приват-доцент к Платонову.
- Мне все равно. Я его немножко знаю. Сначала будет кричать: "Кельнер,
шампанского!", потом расплачется о своей жене, которая-ангел, потом скажет
патриотическую речь и, наконец, поскандалит из-за счета, но не особенно
громко. Да ничего, он занятный.
- Пусть идет, - сказал Володя Павлов из-за плеча Кати, сидевшей, болтая
ногами, у него на коленях.
- А ты, Вельтман?
- Что? - встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам
около лежавшей Паши,
вслед за Борисом, чтобы взять у него взаймы три рубля. В общей зале они
поладили между собою, а через десять минут в полуотворенную дверь кабинета
просунула свое косенькое, розовое, хитрое лицо экономка Зося.
- Женечка, - позвала она, - иди, там тебе белье принесли, посчитай. А
тебя, Нюра, актер просит прийти к нему на минуточку, выпить шампанского. Он
с Генриеттой и с Маней Большой.
Быстрая и нелепая ссора Платонова с Борисом долго служила предметом
разговора. Репортер всегда в подобных 'случаях чувствовал стыд, неловкость,
жалость и терзания совести. И, несмотря на то, что все оставшиеся были на
его стороне, он говорил со скукой в голосе:
- Господа, ей-богу, я лучше уйду. К чему я буду расстраивать ваш
кружок? Оба мы были виноваты. Я уйду. О счете не беспокойтесь, я уже все
уплатил Симеону, когда ходил за Пашей.
Лихонин вдруг взъерошил волосы и решительно встал.
- Да нет, черт побери, я пойду и приволоку его сюда. Честное слово, они
оба славные ребята - и Борис и Васька. Но еще молоды и на свой собственный
хвост лают. Я иду за ними и ручаюсь, что Борис извинится.
Он ушел, но вернулся через пять минут.
- Упокояются, - мрачно сказал он и безнадежно махнул рукой. - Оба.
XI
В это время в кабинет вошел Симеон с поднесем, на котором стояли два
бокала с игристым золотым вином и лежала большая визитная карточка.
- Позвольте успросить, кто здесь будет Гаврила Петрович господин
Ярченко? - сказал он, оглядывая сидевших.
- Я! - отозвался Ярченко.
- Пожалуйте-с. Господин актер прислали. Ярченко взял визитную карточку,
украшенную
сверху громадной маркизской короной, и прочитал
вслух:
Евмений Полуэктович ЭГМОНТ-ЛАВРЕЦКИИ.
Драматический артист столичных театров
- Замечательно, - сказал Володя Павлов, - что все русские Гаррики носят
такие странные имена, вроде Хрисанфов, Фетисов, Мамантов и Епимахов.
- И кроме того, самые известные из них обязательно или картавят, или
пришепетывают, или заикаются, - прибавил репортер.
- Да, но замечательнее всего то, что я совсем не имею высокой чести
знать этого артиста столичных театров. Впрочем, здесь на обороте что-то еще
написано. Судя по почерку, писано человеком сильно пьяным и слабо грамотным.
"Пю"-не пью, а пю,-пояснил Ярченко.-"Пю за здоровье светила русской
науки Гаврила Петровича Ярченко, которого случайно увидел, проходя мимо по
колидору. Желал бы чокнуться лично. Если не помните, то вспомните Народный
театр, Бедность не порок и скромного артиста, игравшего Африкана".
- Да, это верно,-сказал Ярченко.-Мне как-то навязали устроить этот
благотворительный спектакль в Народном театре. Смутно мелькает у меня в
памяти и какое-то бритое гордое лицо, но... Как быть, господа?
Лихонин ответил добродушно:
- А волоките его сюда. Может быть, он смешной?
- А вы?-обратился приват-доцент к Платонову.
- Мне все равно. Я его немножко знаю. Сначала будет кричать: "Кельнер,
шампанского!", потом расплачется о своей жене, которая-ангел, потом скажет
патриотическую речь и, наконец, поскандалит из-за счета, но не особенно
громко. Да ничего, он занятный.
- Пусть идет, - сказал Володя Павлов из-за плеча Кати, сидевшей, болтая
ногами, у него на коленях.
- А ты, Вельтман?
- Что? - встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам
около лежавшей Паши,