нагнувшись над ней, и давно уже с самым дружеским,
сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а
она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной и бессмысленно-страстной
улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. -Что? В чем дело? Ах,
да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста...
Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу же
начал обычную актерскую игру. В дверях он остановился, в своем длинном
сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который он
держал левой рукой перед серединой груди, как актер, изображающий на театре
пожилого светского льва или директора банка. Приблизительно этих лиц он
внутренне и представлял себе.
- Будет ли мне позволено, господа, вторгнуться в вашу тесную
компанию?-спросил он жирным, ласковым голосом, с полупоклоном, сделанным
несколько набок.
Его попросили, и он стал знакомиться. Пожимая руки, он оттопыривал
вперед локоть и так высоко подымал его, что кисть оказывалась гораздо ниже.
Теперь это уже был не директор банка, а этакий лихой, молодцеватый малый,
спортсмен и кутила из золотой молодежи. Но его лицо - с взъерошенными дикими
бровями и с обнаженными безволосыми веками - было вульгарным, суровым и
низменным лицом типичного алкоголика, развратника и мелко жестокого
человека. Вместе с ним пришли две его дамы: Генриетта-самая старшая по годам
девица в заведении Анны Марковны, опытная, все видевшая и ко всему
притерпевшаяся, как старая лошадь на приводе у молотилки, обладательница
густого баса, но еще красивая женщина - и Манька Большая, или Манька
Крокодил. Генриетта еще с прошлой ночи не расставалась с актером, бравшим ее
из дома в гостиницу.
Усевшись рядом с Ярченко, он сейчас же заиграл новую роль - он сделался
чем-то вроде старого добряка-помещика, который сам был когда-то в
университете и теперь не может глядеть на студентов без тихого отеческого
умиления.
- Поверьте, господа, что душой отдыхаешь среди молодежи от всех этих
житейских дрязг, - говорил он, придавая своему жесткому и порочному лицу
по-актерски преувеличенное и неправдоподобное выражение растроганности. -
Эта вера в святой идеал, эти честные порывы!.. Что может быть выше и чище
нашего русского студенчества?.. Кельнер! Шампанскава-а! - заорал он вдруг
оглушительно и треснул кулаком по столу.
Лихонин и Ярченко не захотели остаться у него в долгу. Началась
попойка. Бог знает каким образом в кабинете очутились вскоре Мишка-певец и
Колька-бухгалтер, которые сейчас же запели своими скачущими голосами:
Чу-у-у-уют пра-а-а-авду, Ты ж, заря-я-я-я, скоре-е-ее-
Появился и проснувшийся Ванька-Встанька. Опустив умильно набок голову и
сделав на своем .морщинистом, старом лице Дон-Кихота узенькие, слезливые,
сладкие глазки, он говорил убедительно-просящим тоном:
- Господа студенты... угостили бы старичка... Ей-богу, люблю
образование... Дозвольте!
Лихонин всем был рад, но Ярченко сначала - пока ему не бросилось в
голову шампанское - только поднимал кверху свои коротенькие черные брови с
боязливым, удивленным и наивным видом. В кабинете вдруг сделалось тесно,
дымно, шумливо и душно. Симеон с грохотом запер снаружи болтами ставни.
Женщины, только что отделавшись от визита или в промежутке между танцами,
сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а
она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной и бессмысленно-страстной
улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. -Что? В чем дело? Ах,
да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста...
Ярченко послал через Симеона приглашение, и актер пришел и сразу же
начал обычную актерскую игру. В дверях он остановился, в своем длинном
сюртуке, сиявшем шелковыми отворотами, с блестящим цилиндром, который он
держал левой рукой перед серединой груди, как актер, изображающий на театре
пожилого светского льва или директора банка. Приблизительно этих лиц он
внутренне и представлял себе.
- Будет ли мне позволено, господа, вторгнуться в вашу тесную
компанию?-спросил он жирным, ласковым голосом, с полупоклоном, сделанным
несколько набок.
Его попросили, и он стал знакомиться. Пожимая руки, он оттопыривал
вперед локоть и так высоко подымал его, что кисть оказывалась гораздо ниже.
Теперь это уже был не директор банка, а этакий лихой, молодцеватый малый,
спортсмен и кутила из золотой молодежи. Но его лицо - с взъерошенными дикими
бровями и с обнаженными безволосыми веками - было вульгарным, суровым и
низменным лицом типичного алкоголика, развратника и мелко жестокого
человека. Вместе с ним пришли две его дамы: Генриетта-самая старшая по годам
девица в заведении Анны Марковны, опытная, все видевшая и ко всему
притерпевшаяся, как старая лошадь на приводе у молотилки, обладательница
густого баса, но еще красивая женщина - и Манька Большая, или Манька
Крокодил. Генриетта еще с прошлой ночи не расставалась с актером, бравшим ее
из дома в гостиницу.
Усевшись рядом с Ярченко, он сейчас же заиграл новую роль - он сделался
чем-то вроде старого добряка-помещика, который сам был когда-то в
университете и теперь не может глядеть на студентов без тихого отеческого
умиления.
- Поверьте, господа, что душой отдыхаешь среди молодежи от всех этих
житейских дрязг, - говорил он, придавая своему жесткому и порочному лицу
по-актерски преувеличенное и неправдоподобное выражение растроганности. -
Эта вера в святой идеал, эти честные порывы!.. Что может быть выше и чище
нашего русского студенчества?.. Кельнер! Шампанскава-а! - заорал он вдруг
оглушительно и треснул кулаком по столу.
Лихонин и Ярченко не захотели остаться у него в долгу. Началась
попойка. Бог знает каким образом в кабинете очутились вскоре Мишка-певец и
Колька-бухгалтер, которые сейчас же запели своими скачущими голосами:
Чу-у-у-уют пра-а-а-авду, Ты ж, заря-я-я-я, скоре-е-ее-
Появился и проснувшийся Ванька-Встанька. Опустив умильно набок голову и
сделав на своем .морщинистом, старом лице Дон-Кихота узенькие, слезливые,
сладкие глазки, он говорил убедительно-просящим тоном:
- Господа студенты... угостили бы старичка... Ей-богу, люблю
образование... Дозвольте!
Лихонин всем был рад, но Ярченко сначала - пока ему не бросилось в
голову шампанское - только поднимал кверху свои коротенькие черные брови с
боязливым, удивленным и наивным видом. В кабинете вдруг сделалось тесно,
дымно, шумливо и душно. Симеон с грохотом запер снаружи болтами ставни.
Женщины, только что отделавшись от визита или в промежутке между танцами,