и расселись по двое и по трое на извозчиков, которые уже давно,
зубоскаля и переругиваясь, вереницей следовали за ними, и поехали. Лихонин
для верности сам сел рядом с приват-доцентом, обняв его за талию, а на
колени к себе и соседу посадил маленького Толпыгина, розового миловидного
мальчика, у которого, несмотря на его двадцать три года, еще белел на щеках
детский - мягкий и светлый - пух.
- Станция у Дорошенки! - крикнул Лихонин вслед отъезжавшим извозчикам.
- У Дорошенки остановка, - повторил он, обернувшись назад.
У ресторана Дорошенки все остановились, вошли в общую залу и столпились
около стойки. Все были сыты, и никому не хотелось ни пить, ни закусывать. Но
у каждого оставался еще в душе темный след сознания, что вот сейчас они
собираются сделать нечто ненужно-позорное, собираются принять участие в
каком-то судорожном, искусственном и вовсе не веселом веселье. И у каждого
было стремление довести себя через опьянение до того туманного и радужного
состояния, когда все-все равно и когда голова не знает, что делают руки и
ноги и что болтает язык. И, должно быть, не одни студенты, а все случайные и
постоянные посетители Ямы испытывали в большей или меньшей степени трение
этой внутренней душевной занозы, потому что Дорошенко торговал исключительно
только поздним вечером и ночью, и никто у него не засиживался, а так только
заезжали мимоходом, на перепутье.
Пока студенты пили коньяк, пиво и водку, Рамзес все приглядывался к
самому дальнему углу ресторанного зала, где сидели двое: лохматый, седой
крупный старик и против него, спиной к стойке, раздвинув по столу локти и
опершись подбородком на сложенные друг на друга кулаки, сгорбился какой-то
плотный, низко остриженный господин в сером костюме. Старик перебирал струны
лежавших перед ним гуслей и тихо напевал сиплым, но приятным голосом:
Долина моя, долинушка, Раздолье широ-о-о-окое.
- Позвольте-ка, ведь это наш сотрудник, - сказал Рамзес и пошел
здороваться с господином в сером костюме. Через минуту он подвел его к
стойке и познакомил с товарищами.
- Господа, позвольте вам представить моего соратника по газетному делу.
Сергей Иванович Платонов. Самый ленивый и самый талантливый из газетных
работников.
Все перезнакомились с ним, невнятно пробурчав свои фамилии. " - И
поэтому выпьем, - сказал Лихонин.
Ярченко же спросил с утонченной любезностью, которая никогда его не
покидала:
- Позвольте, позвольте, ведь я же с вами немного знаком, хотя и заочно.
Не вы ли были в университете, когда профессор Приклояский защищал докторскую
диссертацию?
- Я, - ответил репортер.
- Ах, это очень приятно, - мило улыбнулся Ярченко и для чего-то еще раз
крепко пожал Платонову руку. - Я читал потом ваш отчет: очень точно,
обстоятельно и ловко составлено... Не будете ли добры?.. За ваше здоровье!
- Тогда позвольте и мне, - сказал Платонов. - Онуфрий Захарыч, налейте
нам еще... раз, два, три, четыре... девять рюмок коньяку...
- Нет, уж так нельзя... вы - наш гость, коллега, - возразил Лихонин.
- Ну, какой же я ваш коллега, - добродушно засмеялся репортер.-Я был
только на первом курсе и то только полгода, вольнослушателем. Получите,
Онуфрий Захарыч. Господа, прошу... Кончилось тем, что через полчаса Лихонин
и Ярченко ни за что не хотели расстаться с репортером и потащили его с собой
в Яму. Впрочем,
зубоскаля и переругиваясь, вереницей следовали за ними, и поехали. Лихонин
для верности сам сел рядом с приват-доцентом, обняв его за талию, а на
колени к себе и соседу посадил маленького Толпыгина, розового миловидного
мальчика, у которого, несмотря на его двадцать три года, еще белел на щеках
детский - мягкий и светлый - пух.
- Станция у Дорошенки! - крикнул Лихонин вслед отъезжавшим извозчикам.
- У Дорошенки остановка, - повторил он, обернувшись назад.
У ресторана Дорошенки все остановились, вошли в общую залу и столпились
около стойки. Все были сыты, и никому не хотелось ни пить, ни закусывать. Но
у каждого оставался еще в душе темный след сознания, что вот сейчас они
собираются сделать нечто ненужно-позорное, собираются принять участие в
каком-то судорожном, искусственном и вовсе не веселом веселье. И у каждого
было стремление довести себя через опьянение до того туманного и радужного
состояния, когда все-все равно и когда голова не знает, что делают руки и
ноги и что болтает язык. И, должно быть, не одни студенты, а все случайные и
постоянные посетители Ямы испытывали в большей или меньшей степени трение
этой внутренней душевной занозы, потому что Дорошенко торговал исключительно
только поздним вечером и ночью, и никто у него не засиживался, а так только
заезжали мимоходом, на перепутье.
Пока студенты пили коньяк, пиво и водку, Рамзес все приглядывался к
самому дальнему углу ресторанного зала, где сидели двое: лохматый, седой
крупный старик и против него, спиной к стойке, раздвинув по столу локти и
опершись подбородком на сложенные друг на друга кулаки, сгорбился какой-то
плотный, низко остриженный господин в сером костюме. Старик перебирал струны
лежавших перед ним гуслей и тихо напевал сиплым, но приятным голосом:
Долина моя, долинушка, Раздолье широ-о-о-окое.
- Позвольте-ка, ведь это наш сотрудник, - сказал Рамзес и пошел
здороваться с господином в сером костюме. Через минуту он подвел его к
стойке и познакомил с товарищами.
- Господа, позвольте вам представить моего соратника по газетному делу.
Сергей Иванович Платонов. Самый ленивый и самый талантливый из газетных
работников.
Все перезнакомились с ним, невнятно пробурчав свои фамилии. " - И
поэтому выпьем, - сказал Лихонин.
Ярченко же спросил с утонченной любезностью, которая никогда его не
покидала:
- Позвольте, позвольте, ведь я же с вами немного знаком, хотя и заочно.
Не вы ли были в университете, когда профессор Приклояский защищал докторскую
диссертацию?
- Я, - ответил репортер.
- Ах, это очень приятно, - мило улыбнулся Ярченко и для чего-то еще раз
крепко пожал Платонову руку. - Я читал потом ваш отчет: очень точно,
обстоятельно и ловко составлено... Не будете ли добры?.. За ваше здоровье!
- Тогда позвольте и мне, - сказал Платонов. - Онуфрий Захарыч, налейте
нам еще... раз, два, три, четыре... девять рюмок коньяку...
- Нет, уж так нельзя... вы - наш гость, коллега, - возразил Лихонин.
- Ну, какой же я ваш коллега, - добродушно засмеялся репортер.-Я был
только на первом курсе и то только полгода, вольнослушателем. Получите,
Онуфрий Захарыч. Господа, прошу... Кончилось тем, что через полчаса Лихонин
и Ярченко ни за что не хотели расстаться с репортером и потащили его с собой
в Яму. Впрочем,