ах хорошо
знали его маленькую, толстую, кругленькую фигурку, его румяные, отдувшиеся,
как у раскрашенного амура, щеки и блестящие, влажные, добрые глаза, помнили
его торопливый, захлебывающийся говор и визгливый смех.
Товарищи никогда не могли постигнуть, где он находил время для занятий
наукой, но тем не менее все экзамены и очередные работы он сдавал отлично и
с первого, курса был на виду у профессоров. Теперь Ярченко начинал понемногу
отходить от прежних товарищей и собутыльников. У него только что завелись
необходимые связи с профессорским кругом, на будущий год ему предлагали
чтение лекции по римской истории, и нередко в разговоре он уже употреблял
ходкое среди приват-доцентов выражение: "Мы, ученые!" Студенческая
фамильярность, принудительное компанейство, обязательное участие во всех
сходках, протестах и демонстрациях становились для него невыгодными,
затруднительными к даже просто скучными. Но он знал цену популярности среди
молодежи и потому не решался круто разорвать с прежним кружком. Слова
Лихонина, однако, задели его.
- Ах, боже мой, мало ли что мы делали, когда были мальчишками? Воровали
сахар, пачкали штанишки, отрывали жукам крылья, - заговорил Ярченко,
горячась и захлебываясь. - Но всему есть предел и мера. Я вам, господа, не
смею, конечно, подавать советов и учить вас, но надо быть последовательными.
Все мы согласны, что проституция - одно из величайших бедствий человечества,
а также согласны, что в этом зле виноваты не женщины, а мы, мужчины, потому
что спрос родит предложение. И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина, я
все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю
тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за
свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством,
потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной
похоти, я этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец, это
подлость перед своей собственной совестью и мыслью. И перед логикой.
- Фью-ю! - свистнул протяжно Лихонин и проскандировал унылым тоном,
кивая в такт опущенной набок головой.-Понес философ наш обычный вздор;
веревка - вервие простое.
- Конечно, нет ничего легче, как паясничать, - сухо отозвался
Ярченко.-А по-моему, нет в печальной русской жизни более печального явления,
чем эта расхлябанность и растленность мысли. Сегодня мы скажем себе: "Э! Все
равно, поеду я в публичный дом или не поеду-от одного раза дело не
ухудшится, не улучшится". А через пять лет мы будет говорить: "Несомненно,
взятка-страшная гадость, но, знаете, дети... семья..." И точно так же через
десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать
о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и
околачиваться у них в передних. "Потому что, знаете ли, - скажем мы,
хихикая, - с волками жить, по-волчьи выть". Ей-богу, недаром какой-то
министр назвал русских студентов будущими столоначальниками!
- Или профессорами, - вставил Лихонин.
- Но самое главное, - продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту
шпильку, - самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом
там... на том берегу... с этими милыми, славными девушками. Какие вы все
были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с
знали его маленькую, толстую, кругленькую фигурку, его румяные, отдувшиеся,
как у раскрашенного амура, щеки и блестящие, влажные, добрые глаза, помнили
его торопливый, захлебывающийся говор и визгливый смех.
Товарищи никогда не могли постигнуть, где он находил время для занятий
наукой, но тем не менее все экзамены и очередные работы он сдавал отлично и
с первого, курса был на виду у профессоров. Теперь Ярченко начинал понемногу
отходить от прежних товарищей и собутыльников. У него только что завелись
необходимые связи с профессорским кругом, на будущий год ему предлагали
чтение лекции по римской истории, и нередко в разговоре он уже употреблял
ходкое среди приват-доцентов выражение: "Мы, ученые!" Студенческая
фамильярность, принудительное компанейство, обязательное участие во всех
сходках, протестах и демонстрациях становились для него невыгодными,
затруднительными к даже просто скучными. Но он знал цену популярности среди
молодежи и потому не решался круто разорвать с прежним кружком. Слова
Лихонина, однако, задели его.
- Ах, боже мой, мало ли что мы делали, когда были мальчишками? Воровали
сахар, пачкали штанишки, отрывали жукам крылья, - заговорил Ярченко,
горячась и захлебываясь. - Но всему есть предел и мера. Я вам, господа, не
смею, конечно, подавать советов и учить вас, но надо быть последовательными.
Все мы согласны, что проституция - одно из величайших бедствий человечества,
а также согласны, что в этом зле виноваты не женщины, а мы, мужчины, потому
что спрос родит предложение. И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина, я
все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то я совершаю
тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую я подвергаю за
свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством,
потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной
похоти, я этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец, это
подлость перед своей собственной совестью и мыслью. И перед логикой.
- Фью-ю! - свистнул протяжно Лихонин и проскандировал унылым тоном,
кивая в такт опущенной набок головой.-Понес философ наш обычный вздор;
веревка - вервие простое.
- Конечно, нет ничего легче, как паясничать, - сухо отозвался
Ярченко.-А по-моему, нет в печальной русской жизни более печального явления,
чем эта расхлябанность и растленность мысли. Сегодня мы скажем себе: "Э! Все
равно, поеду я в публичный дом или не поеду-от одного раза дело не
ухудшится, не улучшится". А через пять лет мы будет говорить: "Несомненно,
взятка-страшная гадость, но, знаете, дети... семья..." И точно так же через
десять лет мы, оставшись благополучными русскими либералами, будем вздыхать
о свободе личности и кланяться в пояс мерзавцам, которых презираем, и
околачиваться у них в передних. "Потому что, знаете ли, - скажем мы,
хихикая, - с волками жить, по-волчьи выть". Ей-богу, недаром какой-то
министр назвал русских студентов будущими столоначальниками!
- Или профессорами, - вставил Лихонин.
- Но самое главное, - продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту
шпильку, - самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом
там... на том берегу... с этими милыми, славными девушками. Какие вы все
были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с