аток ночи, повеселиться,
попеть и принять внутрь несколько галлонов вина и пива. Но все теперь
закрыто, кроме этих самых домов. Ergo!.. '
- Следовательно, поедем веселиться к продажным женщинам? К
проституткам? В публичный дом? - насмешливо и враждебно перебил его Ярченко.
- А хотя бы? Одного философа, желая его унизить, посадили за обедом
куда-то около музыкантов. А он, садясь, сказал: "Вот верное средство сделать
последнее место первым". И, наконец, я повторяю: если ваша совесть не
позволяет вам, как вы выражаетесь, покупать женщину, то вы можете приехать
туда и уехать, сохраняя свою невинность во всей ее цветущей
неприкосновенности.
- Вы передергиваете, Рамзес,-возразил с неудовольствием Ярченко. - Вы
мне напоминаете тех мещан, которые еще затемно собрались глазеть на смертную
казнь, и говорят: мы здесь ни при чем, мы против смертной казни, это все
прокурор и палач.
- Пышно сказано и отчасти верно, Гаврила Петрович. Но именно к нам это
сравнение может и не относиться. Нельзя, видите ли, лечить какую-нибудь
тяжкую болезнь заочно, не видавши самого больного. А ведь все мы, которые
сейчас здесь стоим на улице и мешаем прохожим, должны будем когда-нибудь в
своей деятельности столкнуться с ужасным вопросом о проституции, да еще
какой проституции - русской! Лихо-нин, я, Боря Собашников и Павлов - как
юристы. Петровский и Толпыгин - как медики. Правда, у Вельтмана особенная
специальность - математика. Но ведь будет же он педагогом, руководителем
юношества и, черт побери, даже отцом! А уж если пугать букой, то лучше всего
самому на нее прежде посмотреть. Наконец и вы сами, Гаврила Петрович, -
знаток мертвых языков и будущее светило гробокопательства, - разве для вас
не важно и не поучительно сравнение хотя бы современных публичных домов с
какими-нибудь помпейскими лупанарами или с институтом священной проституции
в Фивах и в Ниневии?..
- Браво, Рамзес, великолепно! - взревел Лихо-нин. - И что тут долго
толковать, ребята? Берите профессора под жабры и сажайте на извозчика!
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки,
обхватили за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме
Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин. Но теперь все это
сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой
шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся,
стараясь вырваться. Но в это время к возившимся студентам подошел рослый
черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
- Господа стюденты, прошу не скопляться. Невозможно! Проходите, куда
ишли.
Они двинулись гурьбою вперед. Ярченко начинал понемногу смягчаться.
- Господа, я, пожалуй, готов с вами поехать... Не подумайте, однако,
что меня убедили софизмы египетского фараона Рамзеса... Нет, просто мне жаль
разбивать компанию... Но я ставлю одно условие: мы там выпьем, поврем,
посмеемся и все прочее... но чтобы ничего больше, никакой грязи... Стыдно и
обидно думать, что мы, цвет и краса русской интеллигенции, раскиснем и
пустим слюни от вида первой попавшейся юбки.
- Клянусь! - сказал Лихонин, поднимая вверх руку.
- Я за себя ручаюсь, - сказал Рамзес.
- И я! И я! Ей-богу, господа, дадимте слово... Ярченко прав, -
подхватили другие.
Он
попеть и принять внутрь несколько галлонов вина и пива. Но все теперь
закрыто, кроме этих самых домов. Ergo!.. '
- Следовательно, поедем веселиться к продажным женщинам? К
проституткам? В публичный дом? - насмешливо и враждебно перебил его Ярченко.
- А хотя бы? Одного философа, желая его унизить, посадили за обедом
куда-то около музыкантов. А он, садясь, сказал: "Вот верное средство сделать
последнее место первым". И, наконец, я повторяю: если ваша совесть не
позволяет вам, как вы выражаетесь, покупать женщину, то вы можете приехать
туда и уехать, сохраняя свою невинность во всей ее цветущей
неприкосновенности.
- Вы передергиваете, Рамзес,-возразил с неудовольствием Ярченко. - Вы
мне напоминаете тех мещан, которые еще затемно собрались глазеть на смертную
казнь, и говорят: мы здесь ни при чем, мы против смертной казни, это все
прокурор и палач.
- Пышно сказано и отчасти верно, Гаврила Петрович. Но именно к нам это
сравнение может и не относиться. Нельзя, видите ли, лечить какую-нибудь
тяжкую болезнь заочно, не видавши самого больного. А ведь все мы, которые
сейчас здесь стоим на улице и мешаем прохожим, должны будем когда-нибудь в
своей деятельности столкнуться с ужасным вопросом о проституции, да еще
какой проституции - русской! Лихо-нин, я, Боря Собашников и Павлов - как
юристы. Петровский и Толпыгин - как медики. Правда, у Вельтмана особенная
специальность - математика. Но ведь будет же он педагогом, руководителем
юношества и, черт побери, даже отцом! А уж если пугать букой, то лучше всего
самому на нее прежде посмотреть. Наконец и вы сами, Гаврила Петрович, -
знаток мертвых языков и будущее светило гробокопательства, - разве для вас
не важно и не поучительно сравнение хотя бы современных публичных домов с
какими-нибудь помпейскими лупанарами или с институтом священной проституции
в Фивах и в Ниневии?..
- Браво, Рамзес, великолепно! - взревел Лихо-нин. - И что тут долго
толковать, ребята? Берите профессора под жабры и сажайте на извозчика!
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки,
обхватили за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме
Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин. Но теперь все это
сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой
шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся,
стараясь вырваться. Но в это время к возившимся студентам подошел рослый
черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
- Господа стюденты, прошу не скопляться. Невозможно! Проходите, куда
ишли.
Они двинулись гурьбою вперед. Ярченко начинал понемногу смягчаться.
- Господа, я, пожалуй, готов с вами поехать... Не подумайте, однако,
что меня убедили софизмы египетского фараона Рамзеса... Нет, просто мне жаль
разбивать компанию... Но я ставлю одно условие: мы там выпьем, поврем,
посмеемся и все прочее... но чтобы ничего больше, никакой грязи... Стыдно и
обидно думать, что мы, цвет и краса русской интеллигенции, раскиснем и
пустим слюни от вида первой попавшейся юбки.
- Клянусь! - сказал Лихонин, поднимая вверх руку.
- Я за себя ручаюсь, - сказал Рамзес.
- И я! И я! Ей-богу, господа, дадимте слово... Ярченко прав, -
подхватили другие.
Он