сьмеро, возбужденные алкоголем и обильной пищей,
вышли из прокуренного, чадного подземелья наверх, на улицу, в сладостную,
тревожную темноту ночи, с ее манящими огнями на небе и на земле, с ее
теплым, хмельным воздухом, от которого жадно расширяются ноздри, с ее
ароматами, скользившими из невидимых садов и цветников, то у каждого из них
пылала голова и сердце тихо и томно таяло от неясных желаний. Весело и гордо
было ощущать после отдыха новую, свежую силу во всех мышцах, глубокое
дыхание легких, красную упругую кровь в жилах, гибкую послушность всех
членов. И - без слов, без мыслей, без сознания - влекло в эту ночь бежать
без одежд по сонному лесу, обнюхивать торопливо следы чьих-то ног в росистой
траве, громким кличем призывать к себе самку.
Но расстаться было теперь очень трудно. Целый день, проведенный вместе,
сбил всех в привычное, цепкое стадо. Казалось, что если хоть один уйдет из
компании, то нарушится какое-то наладившееся равновесие, которое потом
невозможно будет восстановить. И потому они медлили и топтались на тротуаре,
около выхода из трактирного подземелья, мешая движению редких прохожих.
Обсуждали лицемерно, куда бы еще поехать, чтоб доконать ночь. В сад Тиволи
оказывалось очень далеко, да к тому же еще за входные билеты платить, и цены
в буфете возмутительные, и программа давно окончилась. Володя Павлов
предлагал ехать к нему: у него есть дома дюжина пива и немного коньяку. Но
всем показалось скучным идти среди ночи на семейную квартиру, входить на
цыпочках по лестнице и говорить все время шепотом.
- Вот что, брательники... Поедемте-ка лучше к девочкам, это будет
вернее, - сказал решительно старый студент Лихонин, высокий, сутуловатый,
хмурый и бородатый малый. По убеждениям он был анархист-теоретик, а по
призванию - страстный игрок на бильярде,
на бегах и в карты, - игрок с очень широким, фатальным размахом. Только
накануне он выиграл в купеческом клубе около тысячи рублей в макао, и эти
деньги еще жгли ему руки.
- - А что ж? И верно, - поддержал кто-то. - Аида, товарищи?!
- Стоит ли? Ведь это на всю ночь заводиловка... - с фальшивым
благоразумием и неискренней усталостью отозвался другой.
А третий сказал сквозь притворный зевок:
- Поедемте лучше, господа, по домам... а-а-а... спатиньки... Довольно
на сегодня.
- Во сне шубы не сошьешь, - презрительно заметил Лихонин. - Герр
профессор, вы едете?
Но приват-доцент Ярченко уперся и казался по-настоящему рассерженным,
хотя, быть может, он и сам не знал, что пряталось у него в каком-нибудь
темном закоулке души.
- Оставь меня в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное
свинство - то, что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и
просто провели время, - так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам,
полезть в помойную яму. Не поеду я.
- Однако, если мне не изменяет память, - со спокойной язвительностью
сказал Лихонин, - припоминаю, что не далее как прошлой осенью мы с одним
будущим Моммсеном лили где-то крюшон со льдом в фортепиано, изображали
бурятского бога, плясали танец живота и все такое прочее?..
Лихонин говорил правду. В свои студенческие годы и позднее, будучи
оставленным при университете, Ярченко вел самую шалую и легкомысленную
жизнь. Во всех трактирах, кафешантанах и других увеселительных мест
вышли из прокуренного, чадного подземелья наверх, на улицу, в сладостную,
тревожную темноту ночи, с ее манящими огнями на небе и на земле, с ее
теплым, хмельным воздухом, от которого жадно расширяются ноздри, с ее
ароматами, скользившими из невидимых садов и цветников, то у каждого из них
пылала голова и сердце тихо и томно таяло от неясных желаний. Весело и гордо
было ощущать после отдыха новую, свежую силу во всех мышцах, глубокое
дыхание легких, красную упругую кровь в жилах, гибкую послушность всех
членов. И - без слов, без мыслей, без сознания - влекло в эту ночь бежать
без одежд по сонному лесу, обнюхивать торопливо следы чьих-то ног в росистой
траве, громким кличем призывать к себе самку.
Но расстаться было теперь очень трудно. Целый день, проведенный вместе,
сбил всех в привычное, цепкое стадо. Казалось, что если хоть один уйдет из
компании, то нарушится какое-то наладившееся равновесие, которое потом
невозможно будет восстановить. И потому они медлили и топтались на тротуаре,
около выхода из трактирного подземелья, мешая движению редких прохожих.
Обсуждали лицемерно, куда бы еще поехать, чтоб доконать ночь. В сад Тиволи
оказывалось очень далеко, да к тому же еще за входные билеты платить, и цены
в буфете возмутительные, и программа давно окончилась. Володя Павлов
предлагал ехать к нему: у него есть дома дюжина пива и немного коньяку. Но
всем показалось скучным идти среди ночи на семейную квартиру, входить на
цыпочках по лестнице и говорить все время шепотом.
- Вот что, брательники... Поедемте-ка лучше к девочкам, это будет
вернее, - сказал решительно старый студент Лихонин, высокий, сутуловатый,
хмурый и бородатый малый. По убеждениям он был анархист-теоретик, а по
призванию - страстный игрок на бильярде,
на бегах и в карты, - игрок с очень широким, фатальным размахом. Только
накануне он выиграл в купеческом клубе около тысячи рублей в макао, и эти
деньги еще жгли ему руки.
- - А что ж? И верно, - поддержал кто-то. - Аида, товарищи?!
- Стоит ли? Ведь это на всю ночь заводиловка... - с фальшивым
благоразумием и неискренней усталостью отозвался другой.
А третий сказал сквозь притворный зевок:
- Поедемте лучше, господа, по домам... а-а-а... спатиньки... Довольно
на сегодня.
- Во сне шубы не сошьешь, - презрительно заметил Лихонин. - Герр
профессор, вы едете?
Но приват-доцент Ярченко уперся и казался по-настоящему рассерженным,
хотя, быть может, он и сам не знал, что пряталось у него в каком-нибудь
темном закоулке души.
- Оставь меня в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное
свинство - то, что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и
просто провели время, - так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам,
полезть в помойную яму. Не поеду я.
- Однако, если мне не изменяет память, - со спокойной язвительностью
сказал Лихонин, - припоминаю, что не далее как прошлой осенью мы с одним
будущим Моммсеном лили где-то крюшон со льдом в фортепиано, изображали
бурятского бога, плясали танец живота и все такое прочее?..
Лихонин говорил правду. В свои студенческие годы и позднее, будучи
оставленным при университете, Ярченко вел самую шалую и легкомысленную
жизнь. Во всех трактирах, кафешантанах и других увеселительных мест