сов она на извозчике спустилась вниз, в старый город,
проехала в узенькую улицу, выходящую на ярмарочную площадь, и остановилась
около довольно грязной чайной, велев извозчику подождать. В чайной она
справилась у рыжего, остриженного а скобку, с масленым пробором на голове
мальчика, не приходил ли сюда Сенька Вокзал? Услужающий мальчишка, судя по
его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил,
что "никак нет-с; оне - Семен Игнатич - еще не были и, должно быть, не скоро
еще будут, потому как оне вчера в "Трансвале" изволили кутить, играли на
бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по всем вероятиям, дома, в
номерах "Перепутье", и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту
спорхнуть".
Тамара попросила бумаги и карандаш и тут же написала несколько слов.
Затем отдала половому записку вместе с полтинником на чай и уехала. .
Следующий визит был к артистке Ровинской, жившей, как еще раньше знала
Тамара, в самой аристократической гостинице города - "Европе", где она
занимала несколько номеров подряд.
Добиться свидания с певицей было не очень-то легко: швейцар внизу
сказал, что Елены Викторовны, кажется, нет дома, а личная горничная,
вышедшая на стук Тамары, объявила, что у барыни болит голова и что она
никого не принимает. Пришлось опять Тамаре написать на клочке бумаги:
"Я к Вам являюсь от той, которая однажды в доме, неназываемом громко,
плакала, стоя перед Вами на коленях, после того, как Вы спели романс
Даргомыжского. Тогда Вы так чудесно приласкали ее. Помните? Не боитесь,-ей
теперь не нужна ничья помощь: она вчера умерла. Но Вы можете сделать в ее
память одно очень серьезное дело, которое Вас почти совсем не затруднит. Я
же-именно та особа, которая позволила сказать несколько горьких истин бывшей
с Вами тогда баронессе Т., в чем до сих пор раскаиваюсь и извиняюсь".
- Передайте! - приказала она горничной. Та вернулась через две минуты:
- Барыня просит вас. Очень извиняются, что им нездоровится и что оне
примут вас не совсем одетые.
Она проводила Тамару, открыла перед нею дверь и тихо затворила ее.
Великая артистка лежала на огромной тахте, покрытой прекрасным
текинским ковром и множеством шелковых подушечек и цилиндрических мягких
ковровых валиков. Ноги ее были укутаны серебристым нежным мехом. Пальцы рук,
по обыкновению, были украшены множеством колец с изумрудами, притягивавшими
глаза своей глубокой и нежной зеленью.
У артистки был сегодня один из ее нехороших черных дней. Вчера утром
вышли какие-то нелады с дирекцией, а вечером публика приняла ее не так
восторженно, как бы ей хотелось, или, может быть, это ей просто показалось,
а сегодня в газетах дурак рецензент, который столько же понимал в искусстве,
сколько корова в астрономии, расхвалил в большой заметке ее соперницу
Титанову. И вот Елена Викторовна уверила себя в том, что у нее болит голова,
что в висках у нее нервный тик, а сердце нет-нет и вдруг точно упадет
куда-то.
- Здравствуйте, моя дорогая! - сказала она немножко в нос, слабым,
бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от
любви и от чахотки.-Присядьте здесь... Я рада вас видеть... Только не
сердитесь, - я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца.
Извините, что говорю с трудом. Кажется, я перепела и утомила голо
проехала в узенькую улицу, выходящую на ярмарочную площадь, и остановилась
около довольно грязной чайной, велев извозчику подождать. В чайной она
справилась у рыжего, остриженного а скобку, с масленым пробором на голове
мальчика, не приходил ли сюда Сенька Вокзал? Услужающий мальчишка, судя по
его изысканной и галантной готовности, давно уже знавший Тамару, ответил,
что "никак нет-с; оне - Семен Игнатич - еще не были и, должно быть, не скоро
еще будут, потому как оне вчера в "Трансвале" изволили кутить, играли на
бильярде до шести часов утра, и что теперь оне, по всем вероятиям, дома, в
номерах "Перепутье", и что ежели барышня прикажут, то к ним можно сей минуту
спорхнуть".
Тамара попросила бумаги и карандаш и тут же написала несколько слов.
Затем отдала половому записку вместе с полтинником на чай и уехала. .
Следующий визит был к артистке Ровинской, жившей, как еще раньше знала
Тамара, в самой аристократической гостинице города - "Европе", где она
занимала несколько номеров подряд.
Добиться свидания с певицей было не очень-то легко: швейцар внизу
сказал, что Елены Викторовны, кажется, нет дома, а личная горничная,
вышедшая на стук Тамары, объявила, что у барыни болит голова и что она
никого не принимает. Пришлось опять Тамаре написать на клочке бумаги:
"Я к Вам являюсь от той, которая однажды в доме, неназываемом громко,
плакала, стоя перед Вами на коленях, после того, как Вы спели романс
Даргомыжского. Тогда Вы так чудесно приласкали ее. Помните? Не боитесь,-ей
теперь не нужна ничья помощь: она вчера умерла. Но Вы можете сделать в ее
память одно очень серьезное дело, которое Вас почти совсем не затруднит. Я
же-именно та особа, которая позволила сказать несколько горьких истин бывшей
с Вами тогда баронессе Т., в чем до сих пор раскаиваюсь и извиняюсь".
- Передайте! - приказала она горничной. Та вернулась через две минуты:
- Барыня просит вас. Очень извиняются, что им нездоровится и что оне
примут вас не совсем одетые.
Она проводила Тамару, открыла перед нею дверь и тихо затворила ее.
Великая артистка лежала на огромной тахте, покрытой прекрасным
текинским ковром и множеством шелковых подушечек и цилиндрических мягких
ковровых валиков. Ноги ее были укутаны серебристым нежным мехом. Пальцы рук,
по обыкновению, были украшены множеством колец с изумрудами, притягивавшими
глаза своей глубокой и нежной зеленью.
У артистки был сегодня один из ее нехороших черных дней. Вчера утром
вышли какие-то нелады с дирекцией, а вечером публика приняла ее не так
восторженно, как бы ей хотелось, или, может быть, это ей просто показалось,
а сегодня в газетах дурак рецензент, который столько же понимал в искусстве,
сколько корова в астрономии, расхвалил в большой заметке ее соперницу
Титанову. И вот Елена Викторовна уверила себя в том, что у нее болит голова,
что в висках у нее нервный тик, а сердце нет-нет и вдруг точно упадет
куда-то.
- Здравствуйте, моя дорогая! - сказала она немножко в нос, слабым,
бледным голосом, с расстановкой, как говорят на сцене героини, умирающие от
любви и от чахотки.-Присядьте здесь... Я рада вас видеть... Только не
сердитесь, - я почти умираю от мигрени и от моего несчастного сердца.
Извините, что говорю с трудом. Кажется, я перепела и утомила голо