-ваше имя?
Тамара замялась, но потом сама улыбнулась над собой:
- Да Ее стоит вам беспокоиться, Елена Викторовна. Mon nomde geurre 1
Тамара, а так-Анастасия Николаевна. Все равно,-зовите хоть Тамарой.., Я
больше привыкла...
- Тамара!.. Это так красиво!.. Так вот, mademoiselle Тамара, может
быть, вы не откажетесь со мной позавтракать? Может быть, и Рязанов с нами...
- Некогда, простите.
- Это очень жаль!.. Надеюсь, в другой раз когда-нибудь... А может быть,
вы курите? - и она подвинула к ней золотой портсигар, украшенный громадной
буквой Е из тех же обожаемых ею изумрудов,
Очень скоро приехал Рязанов,
1 Мой псевдоним (франц.).
Тамара, не разглядевшая его как следует в тот вечер, была поражена его
наружностью. Высокого роста, почти атлетического сложения, с широким, как у
Бетховена, лбом, опутанным небрежно-художественно черными с проседью
волосами, с большим мясистым ртом страстного оратора, с ясными,
выразительными, умными, насмешливыми глазами, он имел такую наружность,
которая среди тысяч бросается в глаза - наружность покорителя душ и
победителя сердец, глубоко-честолюбивого, еще не пресыщенного жизнью, еще
пламенного в любви и никогда не отступающего перед красивым
безрассудством... "Если бы меня судьба не изломала так жестоко, - подумала
Тамара, с удовольствием следя за его движениями, - то вот человек, которому
я бросила бы свою жизнь шутя, с наслаждением, с улыбкой, как бросают
возлюбленному сорванную розу..."
Рязанов, поцеловал руку Ровинской, потом с непринужденной простотой
поздоровался с Тамарой и сказал:
- Мы знакомы еще с того шального вечера, когда вы поразили нас всех
знанием французского языка и тогда вы говорили. То, что вы говорили,
было-между нами-парадоксально, но зато как это было сказано!.. До сих пор я
помню тон вашего голоса, такой горячий, выразительный... Итак... Елена
Викторовна,-обратился он опять к Ровинской, садясь на маленькое низкое
кресло без спинки,-чем я могу быть вам полезен? Располагайте мною.
Ровинская опять с томным видом приложила концы пальцев к вискам.
- Ах, право, я так расстроена, дорогой мой Рязанов, - сказала она,
умышленно погашая блеск своих прекрасных глаз, - потом моя несчастная
голова... Потрудитесь передать мне с того столика пирамидон... Пусть
mademoiselle Тамара вам все расскажет. Я не могу, не умею... Это так
ужасно!..
Тамара коротко, толково передала Рязанову всю печальную историю
Женькиной смерти, упомянула и о карточке, оставленной адвокатом, и о том,
как она
благоговейно хранила эту карточку, и-вскользь- о его обещании помочь в
случае нужды.
-Конечно, конечно,-вскричал Рязанов, когда она закончила, и тотчас же
заходил взад и вперед по комнате большими шагами, ероша по привычке и
отбрасывая назад СВОЕ живописные волосы. - Вы совершаете великолепный,
сердечный, товарищеский поступок! Это хорошо!.. Это очень хорошо!.. Я ваш...
Вы говорите-разрешение о похоронах... Гм!.. Дай бог памяти!..
Он потер лоб рукой.
- Гм... гм... Если не ошибаюсь-Номоканон, правило сто семьдесят... сто
семьдесят... сто семьдесят... восьмое... Позвольте, я его, кажется, помню
наизусть... Позвольте!.. Да, так! "Аще убиет сам себя человек, не поют над
ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен,
Тамара замялась, но потом сама улыбнулась над собой:
- Да Ее стоит вам беспокоиться, Елена Викторовна. Mon nomde geurre 1
Тамара, а так-Анастасия Николаевна. Все равно,-зовите хоть Тамарой.., Я
больше привыкла...
- Тамара!.. Это так красиво!.. Так вот, mademoiselle Тамара, может
быть, вы не откажетесь со мной позавтракать? Может быть, и Рязанов с нами...
- Некогда, простите.
- Это очень жаль!.. Надеюсь, в другой раз когда-нибудь... А может быть,
вы курите? - и она подвинула к ней золотой портсигар, украшенный громадной
буквой Е из тех же обожаемых ею изумрудов,
Очень скоро приехал Рязанов,
1 Мой псевдоним (франц.).
Тамара, не разглядевшая его как следует в тот вечер, была поражена его
наружностью. Высокого роста, почти атлетического сложения, с широким, как у
Бетховена, лбом, опутанным небрежно-художественно черными с проседью
волосами, с большим мясистым ртом страстного оратора, с ясными,
выразительными, умными, насмешливыми глазами, он имел такую наружность,
которая среди тысяч бросается в глаза - наружность покорителя душ и
победителя сердец, глубоко-честолюбивого, еще не пресыщенного жизнью, еще
пламенного в любви и никогда не отступающего перед красивым
безрассудством... "Если бы меня судьба не изломала так жестоко, - подумала
Тамара, с удовольствием следя за его движениями, - то вот человек, которому
я бросила бы свою жизнь шутя, с наслаждением, с улыбкой, как бросают
возлюбленному сорванную розу..."
Рязанов, поцеловал руку Ровинской, потом с непринужденной простотой
поздоровался с Тамарой и сказал:
- Мы знакомы еще с того шального вечера, когда вы поразили нас всех
знанием французского языка и тогда вы говорили. То, что вы говорили,
было-между нами-парадоксально, но зато как это было сказано!.. До сих пор я
помню тон вашего голоса, такой горячий, выразительный... Итак... Елена
Викторовна,-обратился он опять к Ровинской, садясь на маленькое низкое
кресло без спинки,-чем я могу быть вам полезен? Располагайте мною.
Ровинская опять с томным видом приложила концы пальцев к вискам.
- Ах, право, я так расстроена, дорогой мой Рязанов, - сказала она,
умышленно погашая блеск своих прекрасных глаз, - потом моя несчастная
голова... Потрудитесь передать мне с того столика пирамидон... Пусть
mademoiselle Тамара вам все расскажет. Я не могу, не умею... Это так
ужасно!..
Тамара коротко, толково передала Рязанову всю печальную историю
Женькиной смерти, упомянула и о карточке, оставленной адвокатом, и о том,
как она
благоговейно хранила эту карточку, и-вскользь- о его обещании помочь в
случае нужды.
-Конечно, конечно,-вскричал Рязанов, когда она закончила, и тотчас же
заходил взад и вперед по комнате большими шагами, ероша по привычке и
отбрасывая назад СВОЕ живописные волосы. - Вы совершаете великолепный,
сердечный, товарищеский поступок! Это хорошо!.. Это очень хорошо!.. Я ваш...
Вы говорите-разрешение о похоронах... Гм!.. Дай бог памяти!..
Он потер лоб рукой.
- Гм... гм... Если не ошибаюсь-Номоканон, правило сто семьдесят... сто
семьдесят... сто семьдесят... восьмое... Позвольте, я его, кажется, помню
наизусть... Позвольте!.. Да, так! "Аще убиет сам себя человек, не поют над
ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен,