литься, нечего ждать... Крышка!.. Но за все, что я
перенесла, - неужели нет отплаты? Неужели нет справедливости на свете?
Неужели я не могу наслаждаться хоть местью? - за то, что я никогда не знала
любви, о семье знаю только понаслышке, что меня, как паскудную собачонку,
подзовут, погладят и потом сапогом по голове - пошла прочь! - что меня
сделали из человека, равного всем им, не глупее всех, кого я встречала,
сделали половую тряпку, какую-то сточную трубу для их пакостных
удовольствий? Тьфу!.. Неужели за все за это я должна еще принять и такую
болезнь с благодарностью?.. Или я раба? Бессловесный предмет?.. Вьючная
кляча?.. И вот, Платонов, тогда-то я решила заражать их всех-молодых,
старых, бедных, богатых, красивых, уродливых, - всех, всех, всех!..
Платонов, давно уже отставивший от себя тарелку, глядел на нее с
изумлением и даже больше - почти с ужасом. Ему, видевшему в жизни много
тяжелого, грязного, порою даже кровавого, - ему стало страшно животным
страхом перед этим напряжением громадной неизлившейся ненависти. Очнувшись,
он сказал:
- Один великий французский писатель рассказывает о таком случае.
Пруссаки завоевали французов и всячески издевались над ними: расстреливали
мужчин, насиловали женщин, грабили дома, поля сжигали... И вот одна красивая
женщина-француженка- очень красивая, заразившись, стала назло заражать всех
немцев, которые попадали к ней в объятья. Она сделала больными целые сотни,
может быть даже тысячи... И когда она умирала в госпитале, она с радостью и
с гордостью вспоминала об этом... Но ведь то были богатых, красивых,
уродливых, - всех, всех, враги, попиравшие ее отечество и избивавшие ее
братьев... Но ты, ты, Женечка?..
- А я всех, именно - всех! Скажите мне, Сергей Иванович, по совести
только скажите, если бы вы нашли на улице ребенка, которого кто-то
обесчестил, надругался над ним... ну, скажем, выколол бы ему глаза, отрезал
уши, - и вот вы бы узнали, что этот человек сейчас проходит мимо вас и что
только один бог, если только он есть, смотрит на вас в эту минуту с небеси,
- что бы вы сделали?
- Не знаю, - ответил глухо и потупившись Платонов, но он побледнел, и
пальцы его под столом судорожно сжались в кулаки. - Может быть, убил бы
его...
- Не "может быть", а наверно! Я вас знаю, я вас чувствую. Ну, а теперь
подумайте: ведь над каждой из нас так надругались, когда мы были детьми!..
Детьми! - страстно простонала Женька и закрыла на мгновение глаза ладонью. -
Об этом ведь, помнится, и вы как-то говорили у нас, чуть ли не в тот самый
вечер, на троицу... Да, детьми, глупыми, доверчивыми, слепыми, жадными,
пустыми... И не можем мы вырваться из своей лямки... куда пойдешь? что
сделаешь?.. И вы не думайте, пожалуйста, Сергей Иванович, что во мне сильна
злоба только к тем, кто именно меня, лично меня обижали... Нет, вообще ко
всем нашим гостям, к этим кавалерам, от мала до велика... Ну и вот я
решилась мстить за себя и за своих сестер. Хорошо это или нет?..
- Женечка, я, право, не знаю... Я не могу... я ничего не смею
сказать... Я не понимаю.
- Но и не в этом главное... А главное вот в чем... Я их заражала и не
чувствовала ничего-ни жалости, ни раскаяния, ни вины перед богом или перед
отечеством. Во мне была только радость, как у голодного волка, который
дорвался
перенесла, - неужели нет отплаты? Неужели нет справедливости на свете?
Неужели я не могу наслаждаться хоть местью? - за то, что я никогда не знала
любви, о семье знаю только понаслышке, что меня, как паскудную собачонку,
подзовут, погладят и потом сапогом по голове - пошла прочь! - что меня
сделали из человека, равного всем им, не глупее всех, кого я встречала,
сделали половую тряпку, какую-то сточную трубу для их пакостных
удовольствий? Тьфу!.. Неужели за все за это я должна еще принять и такую
болезнь с благодарностью?.. Или я раба? Бессловесный предмет?.. Вьючная
кляча?.. И вот, Платонов, тогда-то я решила заражать их всех-молодых,
старых, бедных, богатых, красивых, уродливых, - всех, всех, всех!..
Платонов, давно уже отставивший от себя тарелку, глядел на нее с
изумлением и даже больше - почти с ужасом. Ему, видевшему в жизни много
тяжелого, грязного, порою даже кровавого, - ему стало страшно животным
страхом перед этим напряжением громадной неизлившейся ненависти. Очнувшись,
он сказал:
- Один великий французский писатель рассказывает о таком случае.
Пруссаки завоевали французов и всячески издевались над ними: расстреливали
мужчин, насиловали женщин, грабили дома, поля сжигали... И вот одна красивая
женщина-француженка- очень красивая, заразившись, стала назло заражать всех
немцев, которые попадали к ней в объятья. Она сделала больными целые сотни,
может быть даже тысячи... И когда она умирала в госпитале, она с радостью и
с гордостью вспоминала об этом... Но ведь то были богатых, красивых,
уродливых, - всех, всех, враги, попиравшие ее отечество и избивавшие ее
братьев... Но ты, ты, Женечка?..
- А я всех, именно - всех! Скажите мне, Сергей Иванович, по совести
только скажите, если бы вы нашли на улице ребенка, которого кто-то
обесчестил, надругался над ним... ну, скажем, выколол бы ему глаза, отрезал
уши, - и вот вы бы узнали, что этот человек сейчас проходит мимо вас и что
только один бог, если только он есть, смотрит на вас в эту минуту с небеси,
- что бы вы сделали?
- Не знаю, - ответил глухо и потупившись Платонов, но он побледнел, и
пальцы его под столом судорожно сжались в кулаки. - Может быть, убил бы
его...
- Не "может быть", а наверно! Я вас знаю, я вас чувствую. Ну, а теперь
подумайте: ведь над каждой из нас так надругались, когда мы были детьми!..
Детьми! - страстно простонала Женька и закрыла на мгновение глаза ладонью. -
Об этом ведь, помнится, и вы как-то говорили у нас, чуть ли не в тот самый
вечер, на троицу... Да, детьми, глупыми, доверчивыми, слепыми, жадными,
пустыми... И не можем мы вырваться из своей лямки... куда пойдешь? что
сделаешь?.. И вы не думайте, пожалуйста, Сергей Иванович, что во мне сильна
злоба только к тем, кто именно меня, лично меня обижали... Нет, вообще ко
всем нашим гостям, к этим кавалерам, от мала до велика... Ну и вот я
решилась мстить за себя и за своих сестер. Хорошо это или нет?..
- Женечка, я, право, не знаю... Я не могу... я ничего не смею
сказать... Я не понимаю.
- Но и не в этом главное... А главное вот в чем... Я их заражала и не
чувствовала ничего-ни жалости, ни раскаяния, ни вины перед богом или перед
отечеством. Во мне была только радость, как у голодного волка, который
дорвался