я, просыпаясь по
утрам в своем логовище на Темниковской, - тоже по условному звуку фабричного
гудка, - он в первые минуты испытывал такие страшные боли в шее, спине, в
руках и ногах, что ему казалось, будто только чудо сможет заставить его
встать и сделать несколько шагов.
- Иди-и-и обед-а-ть! -завопил опять Заворотный. Крючники сходили к
воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и,
зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же на
берегу, в стороне, где еще осталось немного травы, расположились они к
обеду: положила в круг десяток самых спелых арбузов,
черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал с
полуведерной бутылкой в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду:
Бери ложку, тащи бак,
Нету хлеба, лопый так.
Босой мальчишка, грязный и такой оборванный, что на нем было гораздо
больше голого собственного тела, чем одежды, подбежал к артели.
- Который у вас тут Платонов? - спросил он, быстро бегая вороватыми
глазами. Сергеи Иванович назвал себя:
- Я - Платонов, а тебя как дразнят? .
- Тут за углом, за церковью, тебя барышня какая-то ждет... На записку
тебе. Артель густо заржала.
- Чего рты-то порасстегивали, дурачье! - сказал спокойно Платонов. -
Давай сюда записку.
Это было письмо от Женьки, написанное круглым, наивным, катящимся
детским почерком и не очень грамотное.
"Сергей Иваныч. Простите, что я вас без-покою. Мне нужно с вами
поговорить по очень, очень важному делу. Не стала бы тревожить, если бы
Пустяки. Всего только на 10 минут. Известная вам Женька от Анны Марковны".
Платонов встал.
- Я пойду ненадолго, - сказал он Заворотному. - Как начнете, буду на
месте.
- Тоже дело нашел, - лениво и презрительно отозвался староста. - На это
дело ночь есть... Иди, иди, кто ж тебя держит. А только как начнем работать,
тебя не будет, то нонешний день не в счет. Возьму любого босяка. А сколько
он наколотит кавунов,- тоже с тебя... Не думал я, Платонов, про тебя, что ты
такой кобель...
Женька ждала его в маленьком скверике, приютившемся между церковью и
набережной и состоявшем из десятка жалких тополей. На ней было серое цельное
выходное платье, простая круглая соломенная шляпа
с черной ленточкой. "А все-таки, хоть и скромно оделась, - подумал
Платонов, глядя на нее издали своими привычно прищуренными глазами, - а
все-таки каждый мужчина пройдет мимо, посмотрит и непременно три-четыре раза
оглянется: сразу почувствует особенный тон".
- Здравствуй, Женька! Очень рад тебя видеть, - приветливо сказал он,
пожимая руку девушки. - Вот уж не ждал-то!
Женька была скромна, печальна и, видимо, чем-то озабочена. Платонов это
сразу понял и почувствовал.
- Ты меня извини, Женечка, я сейчас должен обедать,-сказал он,-так,
может быть, ты пойдешь вместе со мной и расскажешь, в чем дело, а я заодно
успею поесть. Туг неподалеку есть скромный кабачишко. В это время там совсем
нет народа, и даже имеется маленькое стойлице вроде отдельного кабинета,-там
нам с тобой будет чудесно. Пойдем! Может быть, и ты что-нибудь скушаешь.
- Нет, я есть не буду, - ответила Женька хрипло, - и я недолго тебя
задержу... несколько минут. Надо посоветоваться, поговорить, а мне не с кем.
- Очень хорошо... Идем же! Чем только могу, готов всем служить. Я тебя
очень л
утрам в своем логовище на Темниковской, - тоже по условному звуку фабричного
гудка, - он в первые минуты испытывал такие страшные боли в шее, спине, в
руках и ногах, что ему казалось, будто только чудо сможет заставить его
встать и сделать несколько шагов.
- Иди-и-и обед-а-ть! -завопил опять Заворотный. Крючники сходили к
воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и,
зачерпывая горстями воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же на
берегу, в стороне, где еще осталось немного травы, расположились они к
обеду: положила в круг десяток самых спелых арбузов,
черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже бежал с
полуведерной бутылкой в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду:
Бери ложку, тащи бак,
Нету хлеба, лопый так.
Босой мальчишка, грязный и такой оборванный, что на нем было гораздо
больше голого собственного тела, чем одежды, подбежал к артели.
- Который у вас тут Платонов? - спросил он, быстро бегая вороватыми
глазами. Сергеи Иванович назвал себя:
- Я - Платонов, а тебя как дразнят? .
- Тут за углом, за церковью, тебя барышня какая-то ждет... На записку
тебе. Артель густо заржала.
- Чего рты-то порасстегивали, дурачье! - сказал спокойно Платонов. -
Давай сюда записку.
Это было письмо от Женьки, написанное круглым, наивным, катящимся
детским почерком и не очень грамотное.
"Сергей Иваныч. Простите, что я вас без-покою. Мне нужно с вами
поговорить по очень, очень важному делу. Не стала бы тревожить, если бы
Пустяки. Всего только на 10 минут. Известная вам Женька от Анны Марковны".
Платонов встал.
- Я пойду ненадолго, - сказал он Заворотному. - Как начнете, буду на
месте.
- Тоже дело нашел, - лениво и презрительно отозвался староста. - На это
дело ночь есть... Иди, иди, кто ж тебя держит. А только как начнем работать,
тебя не будет, то нонешний день не в счет. Возьму любого босяка. А сколько
он наколотит кавунов,- тоже с тебя... Не думал я, Платонов, про тебя, что ты
такой кобель...
Женька ждала его в маленьком скверике, приютившемся между церковью и
набережной и состоявшем из десятка жалких тополей. На ней было серое цельное
выходное платье, простая круглая соломенная шляпа
с черной ленточкой. "А все-таки, хоть и скромно оделась, - подумал
Платонов, глядя на нее издали своими привычно прищуренными глазами, - а
все-таки каждый мужчина пройдет мимо, посмотрит и непременно три-четыре раза
оглянется: сразу почувствует особенный тон".
- Здравствуй, Женька! Очень рад тебя видеть, - приветливо сказал он,
пожимая руку девушки. - Вот уж не ждал-то!
Женька была скромна, печальна и, видимо, чем-то озабочена. Платонов это
сразу понял и почувствовал.
- Ты меня извини, Женечка, я сейчас должен обедать,-сказал он,-так,
может быть, ты пойдешь вместе со мной и расскажешь, в чем дело, а я заодно
успею поесть. Туг неподалеку есть скромный кабачишко. В это время там совсем
нет народа, и даже имеется маленькое стойлице вроде отдельного кабинета,-там
нам с тобой будет чудесно. Пойдем! Может быть, и ты что-нибудь скушаешь.
- Нет, я есть не буду, - ответила Женька хрипло, - и я недолго тебя
задержу... несколько минут. Надо посоветоваться, поговорить, а мне не с кем.
- Очень хорошо... Идем же! Чем только могу, готов всем служить. Я тебя
очень л