тавили стол с твердым валиком под
спину.
Все девушки волновались... "А вдруг болезнь, которую сама не
заметила?.. А там - отправка в больницу, позор, скука больничной жизни,
плохая пища, тяжелое лечение..."
Только Манька Большая, или иначе Манька Крокодил, Зоя и
Генриетта-тридцатилетние, значит уже старые по ямскому счету, проститутки,
все видевшие, ко всему притерпевшиеся, равнодушные в своем деле, как белые
жирные цирковые лошади, оставались невозмутимо спокойными. Манька Крокодил
даже часто говорила о самой себе:
- Я огонь и воду прошла и медные трубы... Ничто уже больше ко мне не
прилипнет.
Женька с утра была кротка и задумчива. Подарила Маньке Беленькой
золотой браслет, медальон на тоненькой цепочке со своей фотографией и
серебряный нашейный крестик. Тамару упросила взять на память два кольца:
одно-серебряное раздвижное о трех обручах, в средине-сердце, а под ним- две
руки, которые сжимали одна другую, когда все три части кольца
соединялись, а другое-из золотой тонкой проволоки с альмандином.
- А мое белье, Тамарочка, отдай Аннушке, горничной. Пусть выстирает
хорошенько и носит на здоровье, на память обо мне.
Они были вдвоем в комнате Тамары. Женька с утра еще послала за коньяком
и теперь медленно, точно лениво, тянула рюмку за рюмкой, закусывая лимоном с
кусочком сахара. В первый раз это наблюдала Тамара и удивлялась, потому что
всегда Женька была не охотница до вина и пила очень редко и то только по
принуждению гостей.
- Что это ты сегодня так раздарилась?-спросила Тамара.-Точно умирать
собралась или в монастырь идти?..
- Да я и уйду,- ответила вяло Женька.- Скучно мне, Тамарочка!..
- Кому же весело из нас?
- Да нет!.. Не то что скучно, а как-то мне все- все равно... Гляжу вот
я на тебя, на стол, на бутылку, на свои руки, ноги и думаю, что все это
одинаково и все ни к чему... Нет ни в чем смысла... Точно на какой-то
старой-престарой картине. Вот смотри: идет по улице солдат, а мне все равно,
как будто завели куклу и она двигается... И что мокро ему под дождем, мне
тоже все равно... И что он умрет, и я умру, и ты, Тамара, умрешь,-тоже в
этом я не. вижу ничего ни страшного, ни удивительного... Так все для меня
просто и скучно...
Женька помолчала, выпила еще рюмку, пососала сахар и, все еще глядя на
улицу, вдруг спросила:
- Скажи мне, пожалуйста, Тамара, я вот никогда еще тебя об этом не
спрашивала, откуда ты к нам поступила сюда, в дом? Ты совсем непохожа на
всех нас, ты все знаешь, у тебя на всякий случай есть хорошее, умное
слово... Вон и по-французски как ты тогда говорила хорошо! А никто из нас о
тебе ровно ничего не знает... Кто ты?
- Милая Женечка, право не стоит... Жизнь как жизнь... Была институткой,
гувернанткой была, в хоре
пела, потом тир в летнем саду держала, а потом спуталась с одним
шарлатаном и сама научилась стрелять из винчестера... По циркам ездила, -
американскую амазонку изображала. Я прекрасно стреляла... Потом в монастырь
попала. Там пробыла года два... Много было у меня... Всего не упомнишь...
Воровала.
- Много ты пожила... пестро...
- Мне и лет-то немало. Ну, как ты думаешь, - сколько?
- Двадцать два, двадцать четыре?..
- Нет, ангел мой; Тридцать два ровно стукнуло неделю тому назад. Я,
пожалуй что, старше всех вас здес
спину.
Все девушки волновались... "А вдруг болезнь, которую сама не
заметила?.. А там - отправка в больницу, позор, скука больничной жизни,
плохая пища, тяжелое лечение..."
Только Манька Большая, или иначе Манька Крокодил, Зоя и
Генриетта-тридцатилетние, значит уже старые по ямскому счету, проститутки,
все видевшие, ко всему притерпевшиеся, равнодушные в своем деле, как белые
жирные цирковые лошади, оставались невозмутимо спокойными. Манька Крокодил
даже часто говорила о самой себе:
- Я огонь и воду прошла и медные трубы... Ничто уже больше ко мне не
прилипнет.
Женька с утра была кротка и задумчива. Подарила Маньке Беленькой
золотой браслет, медальон на тоненькой цепочке со своей фотографией и
серебряный нашейный крестик. Тамару упросила взять на память два кольца:
одно-серебряное раздвижное о трех обручах, в средине-сердце, а под ним- две
руки, которые сжимали одна другую, когда все три части кольца
соединялись, а другое-из золотой тонкой проволоки с альмандином.
- А мое белье, Тамарочка, отдай Аннушке, горничной. Пусть выстирает
хорошенько и носит на здоровье, на память обо мне.
Они были вдвоем в комнате Тамары. Женька с утра еще послала за коньяком
и теперь медленно, точно лениво, тянула рюмку за рюмкой, закусывая лимоном с
кусочком сахара. В первый раз это наблюдала Тамара и удивлялась, потому что
всегда Женька была не охотница до вина и пила очень редко и то только по
принуждению гостей.
- Что это ты сегодня так раздарилась?-спросила Тамара.-Точно умирать
собралась или в монастырь идти?..
- Да я и уйду,- ответила вяло Женька.- Скучно мне, Тамарочка!..
- Кому же весело из нас?
- Да нет!.. Не то что скучно, а как-то мне все- все равно... Гляжу вот
я на тебя, на стол, на бутылку, на свои руки, ноги и думаю, что все это
одинаково и все ни к чему... Нет ни в чем смысла... Точно на какой-то
старой-престарой картине. Вот смотри: идет по улице солдат, а мне все равно,
как будто завели куклу и она двигается... И что мокро ему под дождем, мне
тоже все равно... И что он умрет, и я умру, и ты, Тамара, умрешь,-тоже в
этом я не. вижу ничего ни страшного, ни удивительного... Так все для меня
просто и скучно...
Женька помолчала, выпила еще рюмку, пососала сахар и, все еще глядя на
улицу, вдруг спросила:
- Скажи мне, пожалуйста, Тамара, я вот никогда еще тебя об этом не
спрашивала, откуда ты к нам поступила сюда, в дом? Ты совсем непохожа на
всех нас, ты все знаешь, у тебя на всякий случай есть хорошее, умное
слово... Вон и по-французски как ты тогда говорила хорошо! А никто из нас о
тебе ровно ничего не знает... Кто ты?
- Милая Женечка, право не стоит... Жизнь как жизнь... Была институткой,
гувернанткой была, в хоре
пела, потом тир в летнем саду держала, а потом спуталась с одним
шарлатаном и сама научилась стрелять из винчестера... По циркам ездила, -
американскую амазонку изображала. Я прекрасно стреляла... Потом в монастырь
попала. Там пробыла года два... Много было у меня... Всего не упомнишь...
Воровала.
- Много ты пожила... пестро...
- Мне и лет-то немало. Ну, как ты думаешь, - сколько?
- Двадцать два, двадцать четыре?..
- Нет, ангел мой; Тридцать два ровно стукнуло неделю тому назад. Я,
пожалуй что, старше всех вас здес