а раздула ноздри.
- А мне вот ни чуточки.
- Напрасно... Ты теперь, малый, уйди. Когда нужно будет, я тебя
покричу, - сказал Платонов услужающему. - Совсем напрасно, Женечка! Это был
необыкновенно крупный и сильный человек. Такие попадаются один на сотни
тысяч. Я не уважаю самоубийц. Чаще всего это - мальчишки, которые стреляются
и вешаются по пустякам, подобно ребенку, которому не дали конфетку, и он
бьется назло окружающим об стену. Но перед его смертью я благоговейно и с
горечью склоняю голову. Он был умный, щедрый, ласковый человек, внимательный
ко всем и, как видишь, слишком строгий к себе.
- А мне это решительно все равно, - упрямо возразила Женька, - умный
или глупый, честный или нечестный, старый или молодой, - я их всех
возненавидела! Потому что, - погляди на меня, - что я такое? Какая-то
всемирная плевательница, помойная яма, отхожее место. Подумай, Платонов,
ведь тысячи, тысячи человек брали меня, хватали, хрюкали, сопели надо мной,
и всех тех, которые были, и тех, которые могли бы еще быть на моей постели,
- ах! как ненавижу я их всех! Если бы могла, я осудила бы их на пытку огнем
и железом!.. Я велела бы...
- Ты злая и гордая, Женя,-тихо сказал Платонов.
- Я была и не злая и не гордая... Это только теперь. Мне не было десяти
лег, когда меня продала родная мать, и с тех пор я пошла гулять по рукам...
Хоть бы кто-нибудь во мае увидел человека! Нет!.. Гадина, отребье, хуже
нищего, хуже вора, хуже убийцы!.. Даже палач... -у нас и такие бывают в
заведении, - и тот отнесся бы ко мне свысока, с омерзением: я-ничто,
я-публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное
слово? Пу-бли-чная!.. Это значит 'ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни
русская, ни рязанская, а просто - публичная! И никому ни разу в голову не
пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и
мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и
набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я,
может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту
черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась
и с которыми вот теперь живу, - поймите, Платонов, поймите меня! - ведь они
ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса! И это еще хуже, чем моя
злоба!..
- Ты права!-тихо сказал Платонов,--и вопрос этот такой, что с ним
всегда упрешься в стену. Вам никто не поможет...
- Никто, никто!.. - страстно воскликнула Женька. - Помнишь ли, - при
тебе это было: увез студент нашу Любку...
- Как же, хорошо помню!.. Ну и что же?
- А то, что вчера она вернулась обтрепанная, мокрая... Плачет...
Бросил, подлец!.. Поиграл в доброту, да и за щеку! Ты, говорит,-сестра! Я,
говорит, тебя спасу, я тебя сделаю человеком...
- Неужели так?
- Так!.. Одного человека я видела, ласкового и снисходительного, без
всяких кобелиных расчетов, - это тебя. Но ведь ты совсем другой. Ты какой-то
странный. Ты все где-то бродишь, ищешь чего-то... Вы простите меня, Сергей
Иванович, вы блаженненький какой-то!.. Вот потому-то я к вам и пришла, к вам
одному!..
- Говори, Женечка...
- И вот, когда я узнала, что больна, я чуть с ума не сошла от злобы,
задохлась от злобы... Я подумала: вот и конец, стало быть, нечего жалеть
больше, не о чем печа
- А мне вот ни чуточки.
- Напрасно... Ты теперь, малый, уйди. Когда нужно будет, я тебя
покричу, - сказал Платонов услужающему. - Совсем напрасно, Женечка! Это был
необыкновенно крупный и сильный человек. Такие попадаются один на сотни
тысяч. Я не уважаю самоубийц. Чаще всего это - мальчишки, которые стреляются
и вешаются по пустякам, подобно ребенку, которому не дали конфетку, и он
бьется назло окружающим об стену. Но перед его смертью я благоговейно и с
горечью склоняю голову. Он был умный, щедрый, ласковый человек, внимательный
ко всем и, как видишь, слишком строгий к себе.
- А мне это решительно все равно, - упрямо возразила Женька, - умный
или глупый, честный или нечестный, старый или молодой, - я их всех
возненавидела! Потому что, - погляди на меня, - что я такое? Какая-то
всемирная плевательница, помойная яма, отхожее место. Подумай, Платонов,
ведь тысячи, тысячи человек брали меня, хватали, хрюкали, сопели надо мной,
и всех тех, которые были, и тех, которые могли бы еще быть на моей постели,
- ах! как ненавижу я их всех! Если бы могла, я осудила бы их на пытку огнем
и железом!.. Я велела бы...
- Ты злая и гордая, Женя,-тихо сказал Платонов.
- Я была и не злая и не гордая... Это только теперь. Мне не было десяти
лег, когда меня продала родная мать, и с тех пор я пошла гулять по рукам...
Хоть бы кто-нибудь во мае увидел человека! Нет!.. Гадина, отребье, хуже
нищего, хуже вора, хуже убийцы!.. Даже палач... -у нас и такие бывают в
заведении, - и тот отнесся бы ко мне свысока, с омерзением: я-ничто,
я-публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное
слово? Пу-бли-чная!.. Это значит 'ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни
русская, ни рязанская, а просто - публичная! И никому ни разу в голову не
пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и
мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и
набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я,
может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту
черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась
и с которыми вот теперь живу, - поймите, Платонов, поймите меня! - ведь они
ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса! И это еще хуже, чем моя
злоба!..
- Ты права!-тихо сказал Платонов,--и вопрос этот такой, что с ним
всегда упрешься в стену. Вам никто не поможет...
- Никто, никто!.. - страстно воскликнула Женька. - Помнишь ли, - при
тебе это было: увез студент нашу Любку...
- Как же, хорошо помню!.. Ну и что же?
- А то, что вчера она вернулась обтрепанная, мокрая... Плачет...
Бросил, подлец!.. Поиграл в доброту, да и за щеку! Ты, говорит,-сестра! Я,
говорит, тебя спасу, я тебя сделаю человеком...
- Неужели так?
- Так!.. Одного человека я видела, ласкового и снисходительного, без
всяких кобелиных расчетов, - это тебя. Но ведь ты совсем другой. Ты какой-то
странный. Ты все где-то бродишь, ищешь чего-то... Вы простите меня, Сергей
Иванович, вы блаженненький какой-то!.. Вот потому-то я к вам и пришла, к вам
одному!..
- Говори, Женечка...
- И вот, когда я узнала, что больна, я чуть с ума не сошла от злобы,
задохлась от злобы... Я подумала: вот и конец, стало быть, нечего жалеть
больше, не о чем печа