он уходил из дома,
останавливалась против того подъезда, куда он входил, и часами дожидалась
его возвращения для того, чтобы упрекать его н плакать на улице. Не умея
читать, она перехватывала его письма к, не решаясь обратиться к помощи князя
или Соловьева, копила их у себя в шкафчике вместе с сахаром, чаем, лимоном и
всякой другой дрянью. Она уже дошла до того, что в сердитые минуты угрожала
ему серной кислотой.
"Черт бы ее побрал,-размышлял Лихонин в минуты "коварных планов". - Все
равно, пусть даже между .ними ничего нет. А все-таки возьму и сделаю
страшную сцену ему и ей".
И он декламировал про себя:
"Ах, так!.. Я тебя пригрел на своей груди, и что же я вижу? Ты платишь
мне черной неблагодарностью... А ты, мой лучший товарищ, ты посягнул на мое
единственное счастье!.. О нет, нет, оставайтесь вдвоем, я ухожу со слезами
на глазах. Я вижу, что я лишний между вами! Я не хочу препятствовать вашей
любви, и т. д. ,и т. д."
И вот именно эти мечты, затаенные сланы, такие мгновенные, случайные и
в сущности подлые, - из тех, в которых люди потом самим себе не признаются,
- вдруг исполнились. Был очередной урок Соловьева. К его большому счастью,
Любка наконец-таки прочитала почти без запинки: "Хороша соха у Михея, хороша
-и у Сысоя... ласточка... качели... дети любят бога..." И в награду за это
Соловьев прочитал ей вслух "О купце Калашникове и опричнике Кирибеевиче".
Любка от . восторга скакала в кресле, хлопала в ладоши. Ее всю захватила
красота этого монументального, героического произведения. Но ей не пришлось
высказать полностью своих впечатлений. Соловьев торопился на деловое
свидание. И тотчас же навстречу Соловьеву, едва обменявшись с ним в дверях
приветствием, пришел Симановский. У Любки печально вытянулось лицо и
надулись губы. Уж очень противен стал ей за последнее время этот педантичный
учитель и грубый самец.
На этот раз он начал лекцию на тему о том, что для человека не
существует ни законов, ни прав, ни обязанностей, ни чести, ни подлости и что
человек есть величина самодовлеющая, ни от кого и ни от чего не зависимая.
- Можно быть богом, можно быть и глистом, солитером - это все равно.
Он уже хотел перейти к теории любовных чувств, но, к сожалению, от
нетерпения поспешил немного: он обнял Любку, притянул к себе и начал ее
грубо тискать. "Она опьянеет от ласки. Отдастся!"-думал расчетливый
Симановский. Он добивался прикоснуться губами к ее рту для поцелуя, но она
кричала и фыркала в него слюнями. Вся наигранная деликатность оставила ее.
- Убирайся, черт паршивый, дурак, свинья, сволочь, я тебе морду
разобью!..
К ней вернулся весь лексикон заведения, .но Симановский, потеряв
пенсне, с перекошенным лицом глядел на нее мутными глазами и городил что
попало:
- Дорогая моя... все равно... секунда наслаждения!.. Мы сольемся с
тобою в блаженстве!.. Никто не узнает!.. Будь моею!..
Как раз в эту минуту и вошел в комнату Лихонин. Конечно, в душе он сам
себе не сознавался в том, что сию минуту сделает гадость, он лишь только
как-то сбоку, издали подумал о том, что его лицо бледно и что его слова
сейчас будут трагичны и многозначительны.
- Да! -сказал он глухо, точно актер в четвертом действии драмы, и,
опустив бессильно руки, закачал упавшим на грудь подбородком. - Я всего
ожидал, только не этого. Тебе я из
останавливалась против того подъезда, куда он входил, и часами дожидалась
его возвращения для того, чтобы упрекать его н плакать на улице. Не умея
читать, она перехватывала его письма к, не решаясь обратиться к помощи князя
или Соловьева, копила их у себя в шкафчике вместе с сахаром, чаем, лимоном и
всякой другой дрянью. Она уже дошла до того, что в сердитые минуты угрожала
ему серной кислотой.
"Черт бы ее побрал,-размышлял Лихонин в минуты "коварных планов". - Все
равно, пусть даже между .ними ничего нет. А все-таки возьму и сделаю
страшную сцену ему и ей".
И он декламировал про себя:
"Ах, так!.. Я тебя пригрел на своей груди, и что же я вижу? Ты платишь
мне черной неблагодарностью... А ты, мой лучший товарищ, ты посягнул на мое
единственное счастье!.. О нет, нет, оставайтесь вдвоем, я ухожу со слезами
на глазах. Я вижу, что я лишний между вами! Я не хочу препятствовать вашей
любви, и т. д. ,и т. д."
И вот именно эти мечты, затаенные сланы, такие мгновенные, случайные и
в сущности подлые, - из тех, в которых люди потом самим себе не признаются,
- вдруг исполнились. Был очередной урок Соловьева. К его большому счастью,
Любка наконец-таки прочитала почти без запинки: "Хороша соха у Михея, хороша
-и у Сысоя... ласточка... качели... дети любят бога..." И в награду за это
Соловьев прочитал ей вслух "О купце Калашникове и опричнике Кирибеевиче".
Любка от . восторга скакала в кресле, хлопала в ладоши. Ее всю захватила
красота этого монументального, героического произведения. Но ей не пришлось
высказать полностью своих впечатлений. Соловьев торопился на деловое
свидание. И тотчас же навстречу Соловьеву, едва обменявшись с ним в дверях
приветствием, пришел Симановский. У Любки печально вытянулось лицо и
надулись губы. Уж очень противен стал ей за последнее время этот педантичный
учитель и грубый самец.
На этот раз он начал лекцию на тему о том, что для человека не
существует ни законов, ни прав, ни обязанностей, ни чести, ни подлости и что
человек есть величина самодовлеющая, ни от кого и ни от чего не зависимая.
- Можно быть богом, можно быть и глистом, солитером - это все равно.
Он уже хотел перейти к теории любовных чувств, но, к сожалению, от
нетерпения поспешил немного: он обнял Любку, притянул к себе и начал ее
грубо тискать. "Она опьянеет от ласки. Отдастся!"-думал расчетливый
Симановский. Он добивался прикоснуться губами к ее рту для поцелуя, но она
кричала и фыркала в него слюнями. Вся наигранная деликатность оставила ее.
- Убирайся, черт паршивый, дурак, свинья, сволочь, я тебе морду
разобью!..
К ней вернулся весь лексикон заведения, .но Симановский, потеряв
пенсне, с перекошенным лицом глядел на нее мутными глазами и городил что
попало:
- Дорогая моя... все равно... секунда наслаждения!.. Мы сольемся с
тобою в блаженстве!.. Никто не узнает!.. Будь моею!..
Как раз в эту минуту и вошел в комнату Лихонин. Конечно, в душе он сам
себе не сознавался в том, что сию минуту сделает гадость, он лишь только
как-то сбоку, издали подумал о том, что его лицо бледно и что его слова
сейчас будут трагичны и многозначительны.
- Да! -сказал он глухо, точно актер в четвертом действии драмы, и,
опустив бессильно руки, закачал упавшим на грудь подбородком. - Я всего
ожидал, только не этого. Тебе я из